- Мужчина, мужчина! - скорей не услышал, а почувствовал он. Кто-то сильно толкал его в плечо. С трудом разомкнув веки, он увидел стюардессу.

- Пристегнитесь, пожалуйста, мы идем на посадку. Вам плохо? - обеспокоенно спросила она.

- Нет, мне хорошо. Брускин помотал головой, выбираясь на поверхность из глубины не желающего выпускать его из своих цепких пут сна, и застегнул ремень. Вскоре самолет, мягко коснувшись земли, остановился у аэровокзала. Брускин поднялся с места, снял с полки кейс и вышел на трап.

В густых сумерках ярко горели огни аэропорта. Вдохнув пропитанный керосиновой гарью воздух, Брускин спустился на поле аэродрома и зашагал к переливающемуся голубым неоновым светом транспаранту “Выход в город”, за которым его ждала машина санитарной авиации.

Республиканская санавиация, посылая врачей по вызовам в области, часто пользовалась рейсовыми самолетами. Вот и Брускин вернулся из Намангана в Ташкент на обычном самолете.

А улетел он вчера вечером. В тот день по графику, утвержденному на кафедре акушерства и гинекологии, где работал ассистентом кандидат медицинских наук Михаил Семенович Брускин, было его дежурство. Вызов мог поступить, но его могло и не быть. Лететь никуда не хотелось, потому что всегда это было связано с нервотрепкой и массой других неудобств. Брускин вообще считал службу санитарной авиации в том виде, в каком она существовала, не только полезной и необходимой, но просто вредной. Он был убежден, что санавиация – это скорая помощь для безграмотных врачей, желающих переложить ответственность с себя на других. Брускин начал дежурить по санавиации, будучи еще совсем молодым специалистом, и ему много раз приходилось консультировать врачей много старше себя, которые должны были бы сами, судя по их возрасту и стажу, быть ему учителями. Но нет. Зато они с готовностью выполняли его рекомендации, если он назначал консервативное лечение, и без особого энтузиазма, а часто и с откровенным нежеланием вставали к операционному столу, чтобы ему проассистировать. И причина была проста: если сегодня проассистировал, то может быть завтра придется делать подобную операцию самому и не будет повода сослаться на то, что, мол, техникой этой операции я не владею. А значит придется брать ответственность за решение оперировать и за исход хирургического вмешательства на себя. А зачем это нужно, если можно неплохо жить, умея делать только аборты?

Заступая на дежурство, Брускин очень надеялся, что, авось, пронесет. Вызовы поступали довольно часто, но все же не каждый день. Однако, не повезло. В реанимационном отделении одной из центральных районных больниц Наманганской области ухудшилось состояние больной после кесарева сечения. Заподозрив перитонит, что означает в случае подтверждения диагноза необходимость большой и сложной операции, местные врачи запросили помощи.

Брускин хорошо знал акушеров-гинекологов этой больницы – двух многодетных женщин, которые с грехом пополам могли прооперировать в случае внематочной беременности или сделать кесарево сечение. Иначе говоря, они владели парой самых простых в техническом отношении операций, да и те в их больнице делались обычно только по экстренным показаниям. Правда, по ходу хирургического вмешательства любая из них могла и неприятный сюрприз преподнести в самый неподходящий момент.

Недавно одна из акушеров-гинекологов этой больницы просила присвоить ей вторую врачебную категорию, ссылаясь на продолжительность своего рабочего стажа, который перевалил уже за 10 лет. Однако, она забыла о том, что из этих десяти лет она работала года три, да и то не подряд, так как постоянно находилась в дородовом или послеродовом отпуске, а остальное время была на больничном по уходу за детьми. Когда их дома семеро, то обязательно один из них болеет. За годы сидения дома она забыла даже то, чему ее научили в мединституте. На помощь таким «специалистам» и летал Михаил Семенович.

Этот район Брускин хорошо помнил еще и потому, что однажды там во время консультативного приема он познакомился с уникальной женщиной, которая за всю свою жизнь не имела ни одной менструации, но зато сподобилась родить одиннадцать детей. Сама она была родом из высокогорного кишлака, откуда в 14 лет, когда у нее еще не было месячных, ее выдали замуж. Через полтора года после этого события у нее начал расти живот и свое шестнадцатилетие она встретила, уже будучи молодой матерью. Своего первенца она, естественно, кормила грудью и, когда тому исполнился год, обнаружила, что снова беременна. С тех пор так и пошло. Но своего одиннадцатого ребенка она не отнимала от груди чуть не до пяти лет. И все это время ни менструаций у нее не было, ни беременность не наступала. Наконец, она бросила его кормить и, воспользовавшись случаем, пришла к заезжему специалисту на прием, чтобы узнать, почему же очередная беременность не наступает, так как до сорока ей еще было далеко. Вот тут-то Брускин и выяснил, что у его пациентки так называемая лактационная аменорея плавно перешла в атрофию матки из-за длительного гормонального дисбаланса в организме. Детородная функция матери-героини на этом закончилась. Она вступила в менопаузу.

——— о ———-

- Отметьте в истории родов, что выделения имеют гнойный характер, - сказал Брускин, стягивая с руки резиновую перчатку после внутреннего исследования. Указательный и средний ее пальцы были измазаны кровянистой слизью. Повесив перчатку на край раковины, Брускин уставился на свои руки, будто не решаясь сунуть их под холодную воду, тонкой, прерывистой струйкой еле бежавшей из крана, потянулся за обмылком и неожиданно для всех громко рявкнул, чтоб ему подали спирт на руки.

- Даже консультанту умудряетесь всучить дырявую перчатку!

———- о ———-

В маленькой реанимационной палате было сумрачно и тесно. В небольшое окно еле сочился свет раннего, пасмурного, осеннего утра. Под потолком неярко горела засиженная мухами, пятидесятиваттная лампочка без абажура, от которой не было никакого толка. В углу комнаты стоял медицинский шкаф с какими-то коробочками, ампулами и флакончиками, которые был положены туда по всей видимости с десяток лет назад и потому давно покрылись пылью и пришли в негодность. У окна застыл небольшой дыхательный апппарат, а в центре комнаты, слегка наискосок стояла старая функциональная кровать, на которой лежала худая, бледная женщина с полузакрытими глазами.

Вокруг скучились трое врачей, медсестра и акушерка, не считая Брускина, заняв все свободное пространство палаты. Беззвучно падали капли в стеклянной трубке, которая своим резиновым продолжением с иглой на конце впилась в вену на тонкой, желтой руке.

Больная, казалось, дремала.

- Как дела? – бодренько спросил Брускин, приподняв вялую руку и с трудом разыскав тонкий, как ниточка, пульс.
- Якши, - тихо ответила женщина.

– Да уж, - подумал Брускин,- лучше некуда, - и откинул одеяло. Рубашки на больной не было. Где-то между ребер на совершенно плоской круди торчали два острых, темнокоричневых соска.

Привычно переставляя фонэндоскоп с одного места на другое, Брускин вслушивался в слабые, частые тоны сердца и разнообразные хрипы в легких. Впалый в обычное время живот, сейчас был немного вздут. Грубый шов, наложенный толстыми шелковыми нитками, тянулся от лона до пупка. Сквозь тонкую, как газетная бумага, брюшную стенку хорошо прощупывалась плотная, почти безболезненная матка.

- Слава богу, похоже перитонита нет,- подумал Брускин, - сейчас займемся кишечником и, авось, обойдемся без повторной операции. - Я должен сделать внутреннее исследование, надо убедиться в правильности диагноза, - сказал он.

Акушерка торопливо убрала пропитанную кровянистыми выделениями большую, серую подкладную пеленку.

- Пеленку нужно только прикладывать, чтобы имелась возможность оттока, - сказал он назидательно дежурному врачу. А вы сделали из нее затычку, из-за этого в половых путях копятся выделения, способствуя развитию инфекции.

Больная была плохо подмыта, и это еще больше разозлило Брускина.

Отправив акушерку за раствором марганцовки, он потребовал привести больную в порядок, а затем натянул на руку услужливо поданную, свежевскипяченную резиновую перчатку, которая по размеру могла налезть и на руку Гулливера, до того она была разварена после многочисленных употреблений и последующих кипячений.

———– о ———–

Тщательно вымыв руки с мылом и протерев их спиртом, Брускин отправился делать запись в истории родов. В уютной ординаторской с веселыми шторками в желтеньких цветочках, стоял раскладной диван, на котором спал по ночам дежурный врач, в углу на тумбочке что-то черно-белое показывал старый цветной телевизор, а в центре разместились два стола, на одном из которых стоял большой ляган с остатками плова. На стульях, столах и диване лежали в беспорядке папки с историями болезней.

Брускин сел за стол, полистал историю.

- Думаю, пока инфекция не вышла за пределы матки. Надо помочь женщине выкарабкаться, хотя она-то себя совсем не бережет. Но и вы хороши. Куда смотрите? Брускин садился на своего любимого конька. - Женщина не бездонная бочка, чтобы из нее каждый год вынимать по здоровому ребенку. Нужен перерыв между беременностями, отдых для восстановления ресурсов и сил организма матери, которые она израсходовала во время вынашивания предыдущего своего дитя. А у вас она постоянно беременна и при этом у нее еще целый букет хронических болезней. Кстати, - опять возмутился он, - я не вижу здесь записи терапевта, каковы его рекомендации?

———— о ———–

- Какой въедливый тип, - подумал с раздражением Касымов – заведующий реанимационным отделением больницы. Легко ему рассуждать, сидя в городе. А вслух сказал: - Да, у нас в райцентре почти каждая семья многодетна.
– Знаю, знаю, - осторожно ответил Брускин, - здесь чем больше детей, тем значительней выглядит глава семьи в глазах окружающих и своих собственных. Многочисленное потомство – предмет его гордости. И не удержавшись добавил, - когда нечем больше гордиться. И неважно, что дети его хилые и чахлые, а жена выглядит старухой к сорока годам. Традиция. Любовь к детям. Бог дал, бог взял. А о противозачаточных средствах никто и слышать не хочет. Вот и с этой Маликой так же. Ведь наверняка знает, что почки у нее больны и печень не в порядке после перенесенного недавно вирусного гепатита. Уверен, что говорили ей не раз – подлечись, предохраняйся. Но что она может сделать, если муж в доме хозяин. Менять психологию людей надо.

- Ну, да ладно, - остановил сам себя Брускин, - сейчас об этом говорить, что после драки кулаками махать. Что имеем, то имеем.

- Да, уж, - согласился Касымов и рассказал про свое последнее ночное дежурство. Было относительно спокойно. Но около полуночи привезли на скорой в родильное отделение беременную. И почти сразу оттуда прибежали перепуганные акушеры-гинекологи. У женщины восьмимесячная беременность, сильное кровотечение из-за преждевременной отслойки плаценты на фоне целого букета хронических заболеваний. Давление падает, сердцебиение плода почти не выслушивается. Пришлось в пожарном порядке брать ее на операционный стол. Конечно, если мы были вынуждены разрезать ей живот по экстренным показаниям, то выглядеть как огурчик в послеоперационном периоде она не может, - добавил он, как бы оправдываясь, - а не оперировать было нельзя, без кесарева сечения она бы умерла от кровопотери. Вот и прооперировали.

———– о ————

Малика Самедова была хорошо известна местным врачам. Много раз они предлагали ей прервать беременность. Убеждали ее. – Ты же не вылазишь из больницы. Когда будешь воспитывать детей? Дома пятеро мальчишек под присмотром старой бабки. Муж целыми днями на работе.

Малика уходила домой почти согласившись, но в больницу не возвращалась. Лишь когда становилось совсем плохо, приходила на прием со своими объяснениями.

- Не разрешает мне муж сделать аборт, Сапарбай хочет девочку. Я ему жаловалась на свое здоровье, но он говорит, что у нас мало детей. Он очень их любит, мечтает о дочке.

———– о ————

Густые сумерки спустились на зеленые берега шумной, горной речки Падыша-ата-сай. Почти сразу черная ночь зажгла россыпи звезд на небе. Затих, засыпая дом отдыха «Пахтачи», куда увезли Брускина отужинать после консультации. На противоположном берегу реки гирляндами засветились окна в почти невидимых домах.
Директор дома отдыха Сапарбай Самедов или Сашка, как он сам представился, выпив стакан водки «за знакомство» и закусив ароматным жирным пловом, принялся расхваливать красоты здешних мест.

Блестящие, на выкате глаза, лукаво жмурились. Хитрый толстяк, притворявшийся простачком. Дом отдыха «Пахтачи» был местом, куда постоянно приезжали партийные бонзы районного и даже областного масштаба, в том числе и для приятного времяпрепровождения в интимной компании. Такие визиты и частые застолья давали Сапарбаю много информации, но отрицательно сказались на его фигуре: вес за центнер при маленьком росте. Толстые щеки, двойной подбородок и шляпа, надвинутая почти на самые глаза. После второго стакана водки и пятой пиалы чая, Сапарбай снял шляпу, чтобы вытереть пот. Под ней неожиданно ничего не оказалось. Весь объем головы занимал лицевой череп. Однако, это не мешало ему верно оценивать ситуацию: это сейчас я Сашка, летом буду Сапарбай-ака, - хитро улыбаясь говорил он. В сезон много людей хочет отдохнуть в наших местах.

——— о ———-

Сапарбай прекрасно знал, что здоровье у жены его Малики плохое, она вынуждена была часто ложиться в больницу. Дома оставались пятеро мальчишек мал-мала меньше, да его старая мать. Мать Сапарбай жалел, а жену ненавидел, но вниманием не обделял. Она снова была беременной. Разыгрывая роль заботливого мужа и чадолюбивого отца, он всем говорил, что хочет девочку.

И когда Малика в очередной раз вернувшись из больницы, сказала ему, что врачи настаивают на немедленном прерывании беременности из-за ее плохого здоровья, Сапарбай категорически отказался дать согласие на эту операцию.

– Что? Убить моего ребенка? Я не позволю это сделать! – кричал он, сидя на топчане в чайхане. Наливая себе в пиалу подкрашенную чаем водку из заварного чайника, он выпивал ее махом и закусывал, отщипывая куски от лепешки. При этом Сапарбай прекрасно понимал, что каждая беременность для его жены почти равносильна смертному приговору. – Мне дочка нужна, да и ислам запрещает, и что скажут родственники и соседи? – работая на публику, заводил он сам себя все больше и больше, ничуть не беспокоясь о том, что пить ислам тоже запрещает.
А про себя думал – хоть бы скорей она умерла, возьму себе новую жену, помоложе и поздоровей.

——- о ——-

В первые дни после операции состояние Малики было критическим, но Сапарбай ни разу не появился в роддоме, хотя врачи через акушерку приглашали его не раз. Пришла лишь сестра Малики, посидела немного, повздыхала и ушла.
Врачи еле выходили свою подопечную, и когда она пришла домой, ее возвращению были рады только дети. Сапарбай был зол и несчастен. А ведь если бы Малика умерла в роддоме, кричал бы на каждом углу, что ее убили акушеры-гинекологи. Может жалобу бы написал на всякий случай, чтоб покрасивей выглядеть в глазах родственников и соседей.

В первую же ночь Сапарбай настроил свое орудие убийства и с ненавистью вонзил его в тело жены. К удивлению врачей Малика вскоре снова забеременела. На шестом месяце этой своей седьмой беременности она умерла.

Внешний вид одного из них меня достаточно сильно удивил. Должен признаться, что когда-то я был заядлым грибником и очень неплохо разбирался в грибах, растущих в лесах по другую сторону Атлантики или Тихого океана, смотря откуда мерить.

Теперь же, бродя по лесу в горах Калифорнии, я по всем признакам чувствовал, что среди окружающих меня шикарных сосен и елей должны прятаться весенние грибы - сморчки. Пришло их время, поэтому я внимательно смотрел себе под ноги. Я вовсе не собирался заниматься сбором грибов в заповедном лесу, просто хотелось найти хотя бы парочку своих старых знакомцев. К сожалению, ни одного из представителей этих своеобразных сумчатых грибов я не нашел, но зато совершенно случайно наткнулся на нечто для меня более интересное.

На боку невысокого земляного бугра, засыпанного бурыми иголками опавшей хвои, я увидел зубчатые края чего-то, прячущегося в земле. Подойдя поближе, я обнаружил некое подобие почти полностью погруженной в почву керамической пиалы с толстыми стенками и неровными, будто обгрызенными краями. Нечто приблизительно похожее по форме и размерам получилось бы, если бы я сложил кисть руки так, чтобы удержать на ладони как можно больше воды. Я хорошо знал о существовании грибов такой оригинальной формы и даже находил нечто похожее, например, бокальчик Олла, но размеры этих грибочков были не больше наперстка.

Здесь же случай помог мне набрести на саркосферу корончатую. Именно случай, потому что этот гриб, несмотря на свои довольно большие размеры, чрезвычайно неприметен. Наружные сероватые стенки моей находки были покрыты частицами окружающий почвы – песчинками, комочками земли, перегнившими остатками трав, а входное отверстие присыпано опавшей хвоей.

Я снял хвою и заглянул внутрь «пиалы». На дне гладкой бледно-лиловой внутренней поверхности чашеобразного гриба, скопились те же частички почвы, что были и снаружи. Споры развиваются именно на этой поверхности, а затем разносятся ветром.

Саркосфера является грибом, развивающимся в основном под землей. Только в зрелом состоянии он образует полую шарообразную структуру, с довольно толстыми и ломкими стенками. Верхний полюс растущей шарообразной саркосферы приподнимается над землей и лопается. Края такого разрыва обычно имеют грубо-зубчатую форму.
Саркосфера - это весенний гриб, который встречается не только в горной местности западной части Соединенных Штатов, но и в некоторых местах России тоже. Мне же довелось впервые его увидеть в Америке.

Глядя на саркосферу, я вспомнил про совсем другой, но тоже весьма необычный гриб, который нашел однажды в бруклинском Проспект парке. Вернее это был не один гриб, а небольшой выводок довольно миниатюрных, но очень ярких грибочков, размером с мизинец. Мне они сначала показались похожими на спрятавшиеся в зеленой траве тонкие розовые женские пальчики, ногти на которых были покрашены зернистым лаком в золотисто-оливковый цвет. Однако у многих людей они вызывают совершенно другие ассоциации.

Об этих грибах давно сложилась не очень хорошая слава, потому, что во-первых они дурно пахнут, а во-вторых часто похожи на половой член человека или некоторых животных, таких, например, как собака. Недаром для родового названия некоторых из этих грибов было выбрано латинское слово Phallus, что в переводе означает мужской детородный орган. По-русски такой гриб называется весёлка или срамотник, потому что с такой находкой можно было «повеселиться», повергая в смущение спутниц.

В Проспект парке я нашел не веселку, а ее близкого родича, называемого Мутинус собачий, копирующего соответствующий псиный орган.

В отличие от других грибов, грибы рода Phallus и их ближайшие родственники распространяют свои споры с помощью насекомых, особенно мух, которых привлекают образующейся на вершине ножки гриба переполненной спорами слизью с запахом гниющего мяса.

В некоторых странах, в частности, в Китае, грибы-фаллосы употребляют в пищу в качестве афродизиака. Там существует поверье, что форма гриба способствует его положительному воздействию на соответствующий человеческий орган.

Сделав несколько снимков ярких «розовых пальчиков», я запомнил полянку, где нашел их выводок, и пришел туда на следующий день, чтобы сделать еще несколько фотографий не так уж часто попадающих на глаза грибочков. Однако, к моему разочарованию, вместо торчащих из земли упругих проростков на земле лежало несколько сморщенных розовых тесемочек. Рассеяв споры, грибы-эфемеры поникли и увяли. Так что мне повезло их увидеть в расцвете сил.

На старой, облупленной, кирпичной стене, отделяющей гетто от соседней улицы, я увидел семь бронзовых досок с рельефами, изображающими те семь кругов ада, через которые должны были пройти узники фашистских концлагерей перед тем, как погибнуть.

Я стоял около стены, не в силах оторвать взгляда от рельефов и мучительно думал, почему это все мне до боли знакомо. Стоял и вспоминал. И вспомнил! Примерно четыре года назад я впервые увидел точно такие же рельефы на Хаммаршельд-Плаза в Нью-Йорке. Там, недалеко от небоскреба штаб-квартиры Организации Объединенных Наций, стояло относительно небольшое здание, в котором базировался Фонд Люсил и Мартина Кантор. Часть северной гладкой стены этого дома была выложена плитами из серого с розовыми вкраплениями гранита. Вот на ней и располагались точно такие же семь рельефов, являясь одним из нескольких нью-йоркских мемориалов, посвященных памяти жертвам Холокоста. У меня даже сохранилась фотография этого мемориала, сделанная тогда же.

Но теперь я находился за тысячи километров от Нью-Йорка, и на небольшой венецианской площади рассматривал этот же мемориал.

На первом рельефе были изображены события «Кристальной ночи» - еврейского погрома, спровоцированного фашистами на всей территории Германии и Австрии в 1938 году, в результате которого 90 человек было убито, около двухсот синагог осквернено и разрушено, тысячи домов и магазинов разграблено. После убийств и грабежей почти 30 тысяч евреев – женщин, мужчин и детей были согнаны в концентрационные лагеря, якобы, за то, что они сами спровоцировали этот погром.

Второй рельеф показывает депортацию, в процессе которой фашисты использовали все доступные им транспортные средства, чтобы как можно быстрее доставить миллионы евреев в концентрационные лагеря для последующего уничтожения.

Далее изображен карьер, тяжелейшая работа в котором давала людям небольшую отсрочку от исполнения смертного приговора.

На четвертом рельефе показан один из способов наказаний и пыток в гетто, когда люди подвешивались к столбам за вывернутые руки.

На пятом рельефе запечатлен расстрел из пулемета нацистами безоружных людей в гетто.
На шестом изображен один из эпизодов восстания в гетто, когда лишенные даже малейших возможностей и не имеющие никаких шансов на успех, евреи поднялись на борьбу против нацистов, что было актом невероятного мужества и самоутверждения.

На последнем показывается, как осуществлялось немецкими фашистами окончательное решение еврейского вопроса. Не сдерживаемые ничем, они уничтожили миллионы человеческих жизней, стараясь стереть из людской памяти еврейский народ и его культуру.

Воистину не было тех унижений, издевательств и пыток, которых не пришлось бы претерпеть ни в чем не повинным людям.

Автором замечательного произведения, посвященного памяти безвинно погибших, является художник, скульптор и сценограф Арбит Блатас, настоящее имя которого Нехемия Арбитблат. Он родился в 1908 году на территории Российской империи в литовском городе Каунас. Еще будучи 15-летним юношей, Нехемия начал выставлять свои произведения на художественных выставках. В 1928 году он уехал в Париж, где стал самым молодым членом авангардной «Парижской школы», в состав которой входили такие, ставшие всемирно известными, художники, как Пабло Пикассо, Анри Матисс, Жорж Брак, Морис де Вламинк, Жюль Паскин, Морис Утрилло, Хаим Сутин и многие другие. Некоторых из этих своих друзей Блатас запечатлел на холстах и в бронзе. Теперь их портреты экспонируются в посвященном Арбиту Блатасу холле «Парижской школы», при «Музее тридцатых», расположенном в пригороде Парижа Булонь-Бийанкур. Парк около муниципалитета этого города украшает бронзовая скульптура Жака Липшица, созданная Блатасом в честь своего земляка и друга, а в одном из скверов на Монпарнасе в Париже стоит бронзовая статуя другого его знаменитого земляка Хаима Сутина, тоже изваянная Блатасом. Во Франции Арбит Блатас жил и работал вплоть до 1941 года, когда спасясь от нацистов, вынужден был уехать в США, где поселился в Нью-Йорке. Здесь он успешно трудился до самой своей смерти, последовавшей в 1999 году. Его мать погибла в газовой камере, а отец выжил в концлагере Дахау.

Арбит Блатас получил международное признание, благодаря многим своим работам. Сегодня его произведения имеются в коллекциях таких престижных художественных учреждениий, как Смитсониевский институт в Вашингтоне, музеи Метрополитан, Современного искусства и Уитни в Нью-Йорке, Центр Жоржа Помпиду в Париже, музей современного искусства в Венеции и во многих других всемирно известных собраниях произведений искусства. Во Франции Блатас стал кавалером ордена Почетного Легиона, в Италии получил Президентскую медаль, а в Израиле был награжден Медалью Массады.

Одним из самых известных его произведений является «Монумент жертвам Холокоста», созданный им в 1979 году и размещенный на стене внутри еврейского гетто в Венеции, с описания которого я и начал свой рассказ. Рельефы на бронзовых досках посвящены страшной декабрьской ночи 1943 года, когда первые 200 евреев города после облавы были депортированы в лагерь смерти. В 1993 году в память о полувековой годовщине со времени первой депортации, президент Италии Оскар Луиджи Скальфаро открыл в венецианском гетто новое скульптурное произведение Блатаса, названное автором «Последний поезд». Этот рельеф несколько больше предыдущих по размеру, и расположен он на металлической решетке отдельно от них в специальной нише в стене, где фоном для него являются покрашенные в темнокоричневый цвет доски, похожие на те, которыми были обшиты грузовые железнодорожные вагоны. Такое оформление создает эффект страшной тюрьмы на колесах. Этого рельефа в Нью-Йорке нет.

Во второй раз семь бронзовых рельефов были отлиты в 1981 году и установлены в парижской Усыпальнице Неизвестных Еврейских Мучеников. В третий раз они были размещены Артидиффамационной Лигой на площади Дага Хаммаршельда в Нью-Йорке. Наконец, в 2003 году еще один набор рельефов Блатаса был передан вдовой скульптора в дар Каунасскому мемориальному комплексу Девятого форта, ибо память о Холокосте люди должны сохранить навеки, чтобы не допустить ничего подобного в будущем.

В заключение хочу заметить, что после приезда домой, я отправился на Площадь Дага Хаммаршельда в Манхэттене, чтобы еще раз посмотреть на монумент жертвам Холокоста, созданный Арбитом Блатасом. Но не увидел его. Дело в том, что здание, к стене которого были прикреплены рельефы, снесено, и освободившееся место огорожено высоким синим забором для новостройки.

Рельефы, естественно, куда-то убрали. Где они теперь мне неизвестно. Надеюсь, что после завершения стройки из разместят на прежнем месте.

Мне вспомнились мои школьные годы, которые пришлись на послевоенное время. В тогдашнем учебнике истории Древнего мира была глава, посвященная Израильскому и Иудейскому царствам. Правда, напечатана она была мелким шрифтом, и на уроках в классе мы ее не проходили, но именно эту главу я прочитал несколько раз. Так вот там была иллюстрация с изображением именно того барельефа с арки Тита, на котором было запечатлено шествие плененных иудеев, несущих менору, захваченную в Иерусалимском храме. Другой картинки, хотя бы с видом самого Иерусалима, для главы учебника, посвященной истории Израиля и Иудеи, авторы советского учебного пособия отыскать не смогли.

Повспоминав прошлое, я вернулся в настоящее и обратился к противоположной стене Арки, где располагался барельеф с изображением Тита, управляющего двухколёсной колесницей с четырьмя запряжёнными в нее конями. От головы грозного императора время отхватило солидный кусок.

От Арки я ушел с тяжелым сердцем. Так она на меня подействовала, хотя события, которым она была посвящена, произошли две тысячи лет назад, и все давным-давно быльем поросло.

Отойдя совсем недалеко от Форума, я, на стене примыкающей к нему, увидел большие рельефные географические карты Древнего Рима, запечатлевшие границы этого государства в разные исторические эпохи: от первых завоеваний до времени его полного расцвета и величия. Эти карты были сделаны во времена Муссолини. Мне захотелось повнимательней посмотреть, как расползалась вокруг Средиземноморья Римская держава. И тут я с удивлением обнаружил одно, показавшееся мне поначалу очень странным, обстоятельство. В том месте восточного Средиземноморья, где располагалась Иудея, с которой так долго и упорно воевал Рим, на муссолиниевских картах были указаны Сирия и Арабия. И никаких следов Иудеи. Но вспомнив о том, в какие времена эти карты делались, я удивляться перестал. Любовь к истории у итальянского дуче оказалась весьма избирательной. Однако, нелепо, конечно, предположить, что Муссолини совсем уж не знал исторических фактов. Тем более невероятно полагать, что живя во дворце, находящемся на площади Венеции буквально в двух шагах от Форума и Арки Тита, он никогда эту арку не видел. Я думаю, она хорошо была видна из окон его апартаментов. Тем не менее, Иудею он не узрел. Очень характерный дефект зрения.

То, что Муссолини фашист и преступник, никому объяснять не надо. Но карты на стене около римского Форума моментально вернули меня из прошлого века в сегодняшний день, когда нынешние правительства арабских стран никак не могут разглядеть Израиль на своих картах, изображая там все что угодно, но только не то, что есть на самом деле. Старая истина подтверждается: история происходившая как трегедия повторяется в виде фарса.

Несмотря на определенное материальное благополучие, все согласились на переезд в Америку. Решили только немного подзаработать перед отъездом, пока была такая возможность. «Зарабатывали» до тех пор, пока в 1927 году границу не закрыли. В результате их всех ожидала судьба нэпманов, лишенцев и врагов народа. А несчастный дядя Моня, проживший в Сан-Франциско три года, всю оставшуюся жизнь вынужден был скрывать это страшное и «позорное» пятно в своей биографии.

Связь с братьями, оставшимися в Америке, вскоре прервалась, так как была опасной для жизни тех, кто застрял в СССР.

Мой отец, родившийся в Красноярске и проведший там свои детские и юношеские годы, много рассказывал мне о семье своего деда Аврума и часто вспоминал о своих двух родных дядях, которые растворились где-то на просторах Америки. В периоды кратких оттепелей, он мечтал получить от них весточку, порывался написать им сам, но отправлять письма «на деревню дедушке» было бессмысленно, и от этой затеи приходилось каждый раз отказываться.

Попытка найти свою американскую родню была предпринята нами вскоре после приезда в США, когда отца уже не было с нами. Однако все было безуспешно, и мы отказались от дальнейших поисков.

Прошло почти четырнадцать лет. За эти годы я успел сменить здесь 12 профессий, заработал небольшую пенсию и ушел на заслуженный отдых. Однако одним своим делом, которое мне всегда нравилось, я продолжал заниматься. Я сотрудничал со многими русскоязычными изданиями, и за прошедшие годы опубликовал здесь более шестисот статей на различные темы, в том числе о своем отце и истрии нашей семьи. Одну из таких статей я разместил на своем блоге.
Через несколько месяцев после этого я неожиданно получил комментарий на эту статью, в котором некий Charlie Lewis говорил, что мы, вероятно, являемся родственниками. Я, естественно, ответил и рассказал об этом своему сыну. Вобщем слово за слово, послание за посланием и выяснилось, что мы переписываемся с внуком Якова. Он переадресовал нас к своему брату Марку, который очень интересуется генеалогией своего рода, но почти ничего не знает о тех, кто остался в России. Даже на старых фотографиях, сохранившихся у него от деда, он не знал всех, изображенных на них. А я не только знал, но и неплохо помнил своих двоюродных дедушек и бабушек – родных сестер и братьев его деда.

Выснилось, что у Якова было двое сыновей – Альберт и Эммануил. У Альберта было семеро детей, и вот с двоими из них мы и переписывались. При натурализации Яков Ланис стал Джейкобом Льюисом, о чем мы конечно же не знали. Нам и в голову не приходило искать вместо Ланисов Льюисов.

Тем не менее, к началу прошлого года у меня обнаружилось семь троюродных братьев и сестер, которые живут буквально во всех частях Америки. Трое из них – врачи, одна – известный ученый-геолог, другая профессор в колледже, один - адвокат, а Марк – программист.

Одна из сестер, которую зовут Клэр, живет в Сакраменто, где в одном из колледжей преподает физиотерапию, а Марк живет и работает в маленьком городке под Сан-Франциско, то есть в Силиконовой Долине.

Весной этого года мы собирались в поездку по национальным парками Калифорнии и намеревались заехать в оба названных выше города. Клэр и Марк выразили желание встретиться с нами. Мы, конечно, согласились.
Встречи были хоть и недолгими, но приятными. И вот от Марка мы узнали историю, о которой я и хочу рассказать после такого длинного вступления.

Встретились мы с ним по его предложению в Golden Gate Park, расположенном на берегу Тихого океана в Сан-Франциско, и провели вместе весь день.

Марк показал нам город и рассказал историю своего деда Джейкоба. Через несколько лет после приезда из Красноярска в Америку братья Яков и Моисей вполне освоились в новой стране. У Якова-Джейкоба поначалу не все шло гладко, однако у него в Сан-Фрациско был магазин, в котором он торговал орехами. Скопив денег, Джейкоб приобрел шахту, якобы доверху набитую золотоносной рудой. Но, видимо, этот драгоценный металл вычерпали из шахты еще до него, и Джейкоб, забросив это дело, занялся скупкой и перепродажей недвижимости. И вот на этом поприще его ждал успех. Он стал владельцем немалого числа домов и земельных участков в различных районах Сан-Франциско. И вот к одному из них, следуя за машиной Марка, мы приехали к концу того воскресного дня.
Мы оказались на Quintara street в Sunset Disrtict Сан-Франциско. Там, занимая практически целый блок, стояло солидное здание синагоги, принадлежащей конгрегации Ner Tamid, основанной здесь в 1943 году. Земля, на которой стоит здание синагоги, была подарена еврейской общине дедом Марка Джейкобом в память о своем отце Авруме Ланисе. Об этом, по словам Марка, свидетельствовала мемориальная бронзовая табличка, прикрепленная к стене перед входом в синагогу.

Мы огорченно стояли у запертых, ведущих во двор синагоги голубых металлических ворот, украшенных могендовидами. Внутри никого не было. А так хотелось сфотографировать эту табличку на память! Ведь Аврум Ланис является прадедом не только Марку, но и мне тоже. Мы в растерянности топтались у запертых ворот. И тогда Марк предложил моему сыну перелезть через забор, чтобы сфотографировать мемориальную табличку.

Заговорщицки оглядевшись по сторонам и не обнаружив камер наружного наблюдения, я взял грех на душу и отправил своего Дэниела перебираться через забор, благо сделать это было нетрудно. У нас просто не было выбора. Подъехать сюда в другой день мы не могли, так как завтра должны были возвращаться из Калифорнии домой в Нью-Йорк. Сын сделал несколько снимков таблички, сфотографировал внутренний двор синагоги и багополучно перелез через забор в обратном направлении. Полиция нас пока не беспокоит.

Я же испытываю чувство гордости оттого, что имя моего прадеда увековечено в одной из синагог Сан-Франциско.

В планах Гоэрса и Вонг было создать, используя утильсырье и свои профессиональные навыки, в частности, столярное искусство, некий микрогородок, а точнее гнездовье для птиц. С этой целью они развесили на деревьях почти полсотни разнообразных птичьих домиков собственной конструкции и изготовления. При этом они стремились к тому, чтобы их творения были построены по-новому и выглядели не теми примитивными, прямоугольными, сколоченными из дощечек, коробками, какими мы привыкли их видеть.

Коллекция модерновых скворечников, для создания которых использовались как натуральные, так и переработанные для вторичного использования материалы, по замыслу авторов должна была стать сценой для грядущего представления из жизни природы. В этом спектакле, где все главные роли отводились птицам, они должны были продемонстрировать нам свои гнездовые предпочтения, обустройство жилищ, выкармливание птенцов и подготовку их к самостоятельной жизни.

Вонгоэрс хотели привлечь внимание людей к наблюдению за своими пернатыми соседями и за взаимоотношениями между птицами и городской средой обитания.

Вобщем набор из почти пятидесяти никем до времени не занятых «квартир» должен был привлечь не только скворцов, но и разных синичек, горихвосток, воробьев и прочих любителей гнездиться в дуплах.

Я набрел на птичий городок в самом начале августа. Сразу обратил внимание на то, что все скворечники, дуплянки, кормушки и поилки были укреплены не непосредственно на деревьях, а на специальных, затянутых вокруг стволов, поясах, сделанных из мешковины, чтобы не повредить кору.

Первым привлек мое внимание домик, сделанный из старого, подобранного на какой-то мусорке, пустотелого глобуса. Если в нем живет какая-нибудь перелетная птичка, то она может каждый день изучать свой осенний маршрут по карте, изображенной на наружной стороне ее дома. Будь я скворцои или синичкой, непременно выбрал бы именно это гнездо.

Там же висит еще один пустотелый шар яркого апельсинового цвета с торчащим из его макушки горлышком бутылки и красиво оформленным голубой пластмассой боковым летком. Два отверстия в таком гнезде возможно были задуманы для создания внутри него особого микроклимата, создаваемого с помощью сквозняка.

Потом я заметил гнездо, похожее на флейту Пана, укрепленную на стволе с помощью плетеного кронштейна. Это гнездо хорошо подошло бы для какого-нибудь миниатюрного петуха, который кроме ку-ка-реку ничего спеть не может, но воспользовавшись флейтой будет способен исполнить для своей курицы что-нибудь новенькое и не менее привлекательное.

Красиво смотрелось гнездо похожее на мининебоскреб, каждая отдельная деревянная планочка в котором как бы соответствовала одному этажу. Поблизости от «небоскреба» находилась «двухсемейная дача» и дуплянка, похожая на белый цилиндр.

Наконец, не могу не упомянуть о трех симпатичных, скрепленных вместе, роялях, но без ножек. В таком гнезде должна была бы поселиться какая-нибудь особенно музыкальная птичка, американская певчая славка, например.

Вобщем разнообразие гнездовий было потрясающим, но, к сожалению, ни одной птички в этом замечательном городе я не увидел, хотя ходил там довольно долго. Или период гнездования давно закончился, и все птенцы улетели, или там изначально никто не поселился, несмотря на благие намерения устроителей. Может птицы не позарились на дармовщину и решили построить гнезда себе сами. Может они оказались очень консервативными, и их не привлекли модернистские тенденции в гнездостроении. А может я оказался в «Птичьем городе» в неудачное время, когда все его обитатели разлетелись по своим делам и еще не вернулись, и поэтому я их не застал. Не знаю. Так что ответа на вопрос: «Кто-кто в теремочке живет?» у меня не имеется.

Похоже, что этот минигородок больше предназначен для людей. Но так или иначе, а гнездиться в домиках, созданных Вонгоерс, можно будет до середины декабря нынешнего года. Сообщите об этом, пожалуйста, всем своим знакомым птицам.

Другие же упрятаны на маленьких площадях, скрыты в проходах между небоскребами или скромно жмутся к фасаду какого-нибудь здания, и поэтому далеко не всем попадаются на глаза. Однако это не делает их менее интересными и привлекательными.

Одной из таких скульптурных композиций является «Водная Трилогия» Рона Мелмана. Она установлена в 1986 году на небольшой площади у стены небоскреба, расположенного по адресу 40 East 51st Street в Манхэттене.

Этот своеобразный фонтан, состоящий из трех частей – одной центральной и двух боковых, создан из светло- и темносерого гранита, разделенного в некоторых местах прослойками стекла. Главным визуальным акцентом абстрактной композиции являются высокие узкие, установленные вертикально, каменные желоба, которые по бокам ограничены серыми гранитными плитами и ниспадающими каскадом кубами. Водные струи стекают по скульптуре в разных направлениях, попадая в небольшой бассейн, в котором собственно и размещена вся композиция. Особенно эффектно «Водная Трилогия» смотрится при ночном освещении, что является характерной особенностью произведений Мелмана, которые оставляют наиболее глубокое впечатление у зрителей при ярком и правильно установленном свете. Происходит это потому, что свет некоторым образом тоже является частью его скульптур.

Обычно Рон Мелман в своих работах использует сочетание камня и современных промышленных материалов, в частности, стекла и стали. Такой прием позволяет ему с одной стороны привносить в свои вещи определенные дизайнерские решения, рассекая камень прямыми линиями под заранее рассчитанными углами, а с другой выявлять внутреннюю структуру природных материалов, подчеркивать работу природы, выставляя на предний план естественную замысловатую кривизну камней, их фактуру или трещины в них. Одним из его излюбленных приемов является также рассечение сплошного каменного блока слоями стекла или стальными полосами, в результате чего чередующиеся полированные и нетронутые поверхности гранита, мрамора или другого природного материала приобретают новые характеристики и неожиданные формы.

О своем методе Рон Мелман говорит: «Я сопоставляю теплую полупрозрачность камня и холодную, как глубокая вода, просвечиваемость слоев стекла. Текстурированные края, строгие вертикали и сохраненные в естественном виде поверхности создают картину, напоминающую работы абстрактных экспрессионистов».

Рон Мелман приобрел международную известность в семидесятых годах прошлого столетия. Сольные выставки его произведений проходили в Италии, Швейцарии, Франции и неоднократно в Нью-Йорке. Он поочередно работает в двух, принадлежащих ему студиях, одна из которых находится в итальянском городке Пьетрасанта, где сосредоточено много мастерских известных скульпторов, а другая в Бруклине в районе канала Гаванус. Его произведения приобретены многими общественными организациями и частными коллекционерами.
Что касается «Водной Трилогии», то она была заказана Рону Мелману Джеком и Льюисом Рудиными – представителями известнейшей нью-йоркской династии строителей и владельцев недвижимости.

Думаю будет кстати сказать несколько слов об этом семействе, ибо его история, на мой взгляд, очень показательна и интересна.

Все началось в Воложине - маленьком городишке Ошмянского уезда Виленской губернии России. Фактически в конце позапрошлого - начале прошлого века это был штетл, большинство населения которого составляли евреи. В 80-х годах XIX века оттуда, как впрочем и из других местечек черты оседлости Российской империи, потянулись в Америку, спасаясь от погромов, евреи.

Воложинские Рудины появились в Нью-Йорке в 1888 году. Поселились они в манхэттенском районе Нижний Ист-Сайд, как и подавляющее большинство еврейских иммигрантов того времени из России и стран Восточной Европы.

Сделать свое первое серьезное приобретение Рудины смогли в 1902 году, когда отец Сэмюэла Рудина – основателя династии выдающихся предпринимателей, купил дом в районе Ист 54-й улицы. Много позже Сэмюэл спросил своего отца, почему он купил дом так далеко от того места, где они все тогда жили и получил простой ответ: «Если это хорошо для Рокфеллера, то неплохо и для меня!» И он наказал сыну никогда этот дом не продавать, а напротив стремиться приобретать недвижимость вокруг него. В течение последующих ста лет сыновья и внуки Сэмюэла следовали его наказу, став одними из крупнейших собственников недвижимости в Манхэттене. Первый шаг к финансовому успеху был сделан тогда, когда заняв деньги у родственников, Сэмюэл купил лесопилку в Вестчестере, а затем построил шестиэтажный жилой дом на Бенсон стрит в Манхэттене. Это был один из первых домов в Нью-Йорке, в котором имелся лифт. Через некоторое время он построил еще два жилых дома в районе Вест 86-й улицы, где выросли его сыновья Льюис и Джек, к которым по наследству перешла компания.

После Второй мировой войны они начали активно строить на Манхэттене, и уже в середине 50-х годов возвели свой первый офисный билдинг на Мэдисон авеню. К настоящему времени они построили более двадцати больших жилых домов и полтора десятка офисных зданий, в том числе и 44-этажный небоскреб на углу Ист 51-й улицы и Парк авеню, где находится один из филиалов компании, которой руководил Льюис Рудин вплоть до своей смерти, последовавшей в 2001 году. Сейчас компанией управляет сын Льюиса Уильям Рудин.

В заключение следует сказать, что «Водная Трилогия» является всего лишь одним из многих, украшающих улицы Нью-Йорка, скульптурных призведений, выполненных по заказу разных представителей семьи Рудиных.

Дорожные указатели попадались редко - вокруг ничего не было. Единственным населенным пунктом, оказавшемся на нашем пути, была железнодорожная станция Келсо, где была только одна достопримечательность - вокзал, построенный в испанском стиле в 1923 году. В период расцвета, когда поблизости в шахтах еще не истощились запасы железной и борной руды, в городке скопилось около двух тысяч жителей. Сейчас – это город-призрак, в котором и сотни насельников не насчитать, но в кафе внутри станционного здания мы неплохо перекусили.

Примерно через полсотни километров после Келсо, Килбэйкер Роад перешла в 127-ю дорогу. Вокруг попрежнему ничего не было, только местность стала более холмистой, а на горизонте показались горы. Но вот промелькнул указатель - Dumont Dunes, и вскоре вместо дюн на приличном расстоянии от дороги в чистом поле неожиданно нарисовался небольшой домик с трубой. Прямо как в сказке «Теремок»: «Стоит в поле теремок, он не низок, не высок». Издали он казался размером со спичечный коробок, и я захотел узнать «кто-кто в теремочке живет». Мы остановились, и мне пришлось изрядно протопать по нехоженому песку пустыни, чтобы с более близкого расстояния заснять это архитектурное чудо, оказавшееся туалетом. Это сооружение напомнило мне мое послевоенное, неотягощенное излишними церемониями детство, пионерский лагерь в лесу, где нравы были очень просты. Наша досчатая, водруженная над выгребной ямой, уборная на три очка, не отделенных друг от друга никакими загородками, располагалась далеко от палат, в которых мы жили и спали. В том лагере, как сказано в басне И.А. Крылова «Стрекоза и Муравей», «и под каждым ей кустом был готов и стол, и дом»… и туалет, конечно. Ну, и, наконец, при выборе кадра с американским туалетом посреди пустыни мне пришло на ум старое правило всех путешествовавших на автобусах по бескрайним просторам бывшего СССР: «Мальчики направо, девочки налево».

Здесь же все не так. Отягощенные своими пуританскими обычаями американцы воздвигли туалет in the middle of nowhere. Пока, в случае необходимости, добежишь до него от дороги, можно, извините, и обделаться на полпути. Хотя в принципе это не страшно – пустыня кругом, никто ничего и не заметит, кроме самого пострадавшего. Вобщем лишний пример того, что у разных народов своя психология, свои традиции и культура.

Мы ехали не спеша, часто останавливались, чтобы приехать в Долину Смерти ближе к вечеру. По прогнозу погоды дневная темепература там зашкаливала за 100 градусов по Фаренгейту или 40 градусов по Цельсию. Это, в конце апреля и конечно же в тени. А так как в этой долине практически ничего не растет, то и тень там найти невозможно. Недаром Death Valley является самым жарким местом в Соединенных Штатах, где 13 июля 1913 года была зарегистрирована рекордная для всей территории страны температура – 57 градусов по Цельсию.

По мере приближения к первому, заранее намеченному нами пункту в Долине Смерти, пейзаж начал меняться. Вокруг раскинулась выжженная солнцем пустынная местность, окруженная со всех сторон скалистыми, высокими рыжеватыми горами. Слева от нас на многие километры тянулось плоское дно долины белоснежного цвета. Но снегом и не пахло, напротив, солнце жарило немилосердно.

Окружающий горный пейзаж сбивал с толку, прямо противореча тому факту, что по мере продвижения вперед мы спускались все ниже и ниже.

Но вот, наконец, и цель нашего сегодняшнего путешествия - Badwater Basin, расположенный в самой низкой точке Соединенных Штатов, на 86 метров ниже уровня моря.

Запарковавшись, мы вышли из машины и попали в настоящее пекло. Несмотря на все наши ухищрения и старания приехать попозже, нам все равно пришлось хорошо прожариться в лучах огнедышащего светила, упрятаться от свирепого взгляда которого было решительно негде.

Странно было видеть почти отвесную, нависшую над дорогой, скалистую стену, на которой высоко-высоко была проведена белой краской линия с поясняющей, выведенной крупными белыми же буквами надписью: «Sea Level».

Хотя место, куда мы приехали, называется «Плохая Вода», воды как таковой там практически не было, если не считать двух небольших лужиц у края дороги, отгороженной невысоким и коротким металлическим заборчиком от гигантского, уходящего к подножию далеких гор у горизонта, белого поля. Никаках других сооружений, кроме, конечно, туалета, там не было.

Вокруг пылал совершенно фантастический пейзаж, вызывавший тревожное чувство оторванности от привычного земного мира. Казалось, мы попали на безжизненную, неприветливую планету, одиноко кочующую в далеких глубинах космоса.

Мы осторожно ступили на кажущуюся бескрайней белоснежную равнину, и кристаллики соли захрустели под нашими ногами, как свежевыпавший снег. Я не удержался от соблазна попробовать этот «снег» на вкус. Отломил несколько кристалликов и сунул их себе в рот. Соль! Обыкновенная поваренная соль.

Несколько тысяч лет назад на дне этой ровной, как стол, долины плескалось мелководное соленое озеро. Потом оно испарилось, оставив в своем ложе полутораметровый слой соли. Бродя по странному белому полю, я вскоре обратил внимание на то, что соль кристаллизовалась большими, хотя и не всегда правильными, пятиугольниками-пентаграммами. Вспомнилось, что перевернутая пентаграмма является главным символом сатанизма, и мне стало трудно отделаться от мысли, что мы прогуливаемся по дну настоящей солонки дьявола. Было невыносимо жарко, захотелось поскорее отсюда уехать.
Мы отправились назад, к машине. И тут у самого края солевого поля я увидел небольшую лужицу с прозрачной, бутылочного цвета водой. С удивлением я обнаружил, что в этой пересоленной воде плавают какие-то личинки и мелкие жучки-плавунцы, и судя по всему, очень неплохо себя чувствуют. Это маленькое открытие реабилитировало в моих глазах Badwater Basin, который оказался родным домом для некоторых обитателей матушки Земли.

Заночевали мы в гостинице, расположенной в Furnace Creek Ranch, куда приехали уже затемно. Ранним утром выяснилось, что мы оказались в довольно зеленом для тех мест и уютном поселочке. Буквально в нескольких шагах от нашей гостиницы располагался под открытым небом интересный музей старой техники. На рельсах стоял облезлый паровоз, который с 1916 по 1931 год перевозил борную руду, добываемую на шахтах в здешних краях. Там же стояли вагонетки, неуклюжие кареты, деревянная мельница для перемалывания руды, а также приспособление для перевозки бревен, называемое Loggimg Wheels, похожее на огромную арбу.

Однако в тот момент нас больше всего интересовали магазины, где мы собиралсь купить шляпы. Отправившись в путь, мы опрометчиво не взяли с собой никаких головных уборов, за что были наказаны обгорелыми лбами, носами и шеями, хотя бродили по солевым полям уже в предзакатное время.

Ассортимент шляп в местном магазине был велик. Наш выбор пал на светлосерые Tilley Hat, сделанные из хлопка, пеньки и нейлона. Сработала реклама, в которой рассказывалась замечательная история про эту шляпу. Один из ее владельцев по имени Майкл Хакенбергер, работал в зоопарке со слонами. И вот однажды слон сдернул шляпу с головы Майкла и с аппетитом съел. Мистер Хакенбергер горевал недолго, так как вскоре обнаружил свою Tilley Hat в слоновьем навозе. Он извлек ее оттуда, простирнул и снова водрузил себе на голову. Однако слон не успокоился и еще дважды пытался сжевать и переварить шляпу своего босса. Результат оба раза был неизменным – после очередной стирки она снова оказывалась на голове Майкла. Слон сдался и потерял к Tilley Hat всякий интерес. А мистер Хакенбергер продолжает щеголять в своей шляпе, которая по его словам выглядит, как новенькая, выдержав троекратное испытание зубами слона-гурмана и не поддавшись пищеварительным сокам его желудка.

Мы не собирались подвергать купленные шляпы подобной проверке, но надо отдать им должное – они хорошо защищали лицо и шею от палящих солнечных лучей. В этом мы убедились в тот же день, когда отправились в местечко, которое называется Devil’s Golf Course. Такую площадку для игры в гольф поистине мог соорудить только дьявол. Она была похожа на огромное поле, вспаханное гиганским плугом. Засохшие, вывороченные комья земли там покрыты твердой солевой коркой, изобилующей наростами и впадинами с острыми краями. Ходить по этому полю разрешено, но никаких дорожек там не проложено, поэтому не дай бог там оступиться – в лучшем случае можно сильно израниться и порезаться. Ничего подобного я раньше никогда не видел.

Последний природный аттракцион, который мы видели в Долине Смерти, называется Artist’s Palette. Это очень красивое место, действительно похожее на палитру художника. Выходы горных пород окрашены там в бирюзовые, желтые, голубоватые и розовые пастельные тона, будто кто-то взмахом огромной кисти наложил разноцветные мазки на сухие, голые, слоистые обрывы.

И имено в этом месте мы наткнулись на довольно редкое растение, которое по-английски называется Desert Five-Spot, а по-русски пустынный пятиточечник. Его цветок похож на составленный из пяти нежных полупрозрачных сиреневых лепестков небольшой, примерно в половину мячика для настольного тенниса, полый шарик со срезанной верхушкой. Сквозь отверстие в ней отлично видно, что на дне шарика располагаются кремового цвета тычинки, а основание каждого лепестка украшено очень симпатичной ярко-красной кляксочкой. По моему мнению, Desert Five-Spot является одним из самых замечательных по красоте созданий природы, которое тем более ценно, что растет в почти безжизненной пустыне. На территории Соединенных Штатов это растение встречается только в двух калифорнийских парках: Anza-Borrego Desert State Park и в Death Valley National Park. Найти его нелегко, тем более, что Desert Five-Spot цветет не круглый год, а только весной. Так что нам сильно повезло, когда мы смогли увидеть и сфотографировать этот очень красивый цветок.

Распустившиеся на тонких стебельках под жаркими солнечными лучами, нежно-лиловые красавцы были похожи на ярко светящиеся, разноцветные бумажные китайские фонарики. Недаром по-другому этот цветок называют Lantern Flower – Фонарик.

Вот с этим фонариком в душе мы и уехали из запоминающегося своей необычностью и своеобразной красотой, не очень страшного места, несмотря на его название - Death Valley.

Один из таких районов называется Beverly Square West. Он имеет форму не совсем правильного прямоугольника, ограниченного с юга и севера соответственно Cortelyou и Beverly Roads, а с востока и запада Coney Island Avenue и 17th Street и расположен в той части Бруклина, которая известна как Викторианский Флатбуш.

Беверли Сквер возник в результате предпринимательской деятельности архитектора Томаса Акерсона, который в 1898 году купил на краю Бруклина большой участок земли, по сути сельскую ферму, которая принадлежала представительнице старинного голландского рода Катерине Лотт.

Акерсон решил создать там, как бы мы сейчас сказали, новый микрорайон, застроенный большими, отдельно стоящими, просторными домами с каминами и приусадебными лужайками. При этом он стремился к тому, чтобы каждый из возводимых двухэтажных особняков не был похож на другой. Архитектор добился своей цели. К нашему времени в Беверли Сквер Вест сохранилось более сотни частных домов, уютно устроившихся в тени столетних деревьев. Они находятся в разной степени ухоженности и сохранности, но в любом случае имеют характерные индивидуальные черты, что превращает улицы, вдоль которых они стоят, в своеобразный архитектурный музей.

В один из жарких июльских дней я отправился с утра пораньше в Викторианский Флатбуш. Я бывал там неоднократно, но в этот раз я поехал туда с конкретной целью: посмотреть на дом, который в 1903 году на Мальборо Роад построил для себя основатель этого замечательного комъюнити Томас Акертон и на так называемый Guggenheim honeymoon cottage, возведенный двумя годами ранее на Рагби Роад.
Обе эти улицы очень тенисты, уютны и замечательно красивы. Бродя по ним легко вообразить, что ты перенесся на волшебной машине времени более чем на столетие назад.

В конце семидесятых годов прошлого века викторианские особняки получили ласкательное название «Painted Ladies», что, по-моему, совершенно оправдано. Вообще-то по-английски painted lady означает бабочка-репейница, но мне кажется, что в данном случае более правильным будет дословный перевод этого выражения - «Разукрашенные Леди». Объясняется это просто: в подавляющем большинстве случаев дома, построенные в викторианском стиле, снаружи красят в три и более цвета, чтобы подчеркнуть их наиболее интересные архитектурные детали и особенности. Этот замечательный обычай придает улице, на которой стоят «разукрашенные леди» праздничный, нарядный, неповторимый облик.
Я быстро нашел на Мальборо Роад дом № 304, в котором когда-то жил архитектор. Он построил для себя красивый особняк с прямоугольными декоративными колоннами, большими фасадными окнами на втором этаже и двумя симпатичными балкончиками по краям. Сегодня дом покрашен в три цвета: основной белый и пастельные оливковый и синий. Смотрится он очень мило, несмотря на некоторые признаки обветшания.

Потом я перешел на соседнюю Рагби Роад, где сначала оказался около дома № 312, в котором жил уроженец Бруклина композитор Артур Шварц перед тем, как переехать в Голливуд, где он написал несколько очень популярных песен. Один из его шлягеров 1931 года «Dancing in the Dark», был несколько раз записан на грампластинки в исполнении таких звезд, как Элла Фитцджеральд, Фрэнк Синатра и Фред Астор.

Недалеко под номером 305 находился и Guggenheim honeymoon cottage, построенный в 1901 году. Этот дом был подарен Гуггенгеймом его дочери в качестве свадебного подарка. Очень симпатичный двухэтажный коттедж с мансардой, колоннами и верандой сегодня покрашен в три цвета: основной серый, дополненный светло-бежевым и темно-серым.

Я принялся фотографировать этот щедрый свадебный подарок, переходя с одного места на другое, и тут заметил, что с веранды дома, расположенного точно напротив объекта моего интереса, какой-то мужчина энергично машет мне рукой, подзывая к себе.

Я перешел на другую сторону улицы и поднялся на веранду. Там в старом ржавом металлическом кресле на протертой подушке, выступающей по краям, сидел сухопарый старикан с широкими, черными, тронутыми сединой, густыми бровями и выдающимся, горбатым носом, который можно было бы охарактеризовать словом «шнобель».

- Вы знаете, что это за дом? – спросил он меня. - Этот дом подарил своей дочери на свадьбу Гуггенгейм! – сообщил он мне, не дожидась моего ответа. - Я живу здесь больше полусотни лет и знаю всех соседей на своем блоке.

- А кто сейчас живет в этом доме?- спросил я.
- Да вы садитесь, - предложил он мне, вроде бы пропустив мой вопрос мимо ушей. Однако стоило мне присесть, как он начал рассказ, что называется от печки, сообщив мне некоторые факты, которые потом при всем своем старании я не смог ни опровергнуть, ни подтвердить старательно пошарившись в Интернете. Так что все дальнейшее лежит на совести моего собеседника, хотя не верить ему у меня нет никаких оснований. Прожив полвека на одном месте можно действительно узнать кое-что о своих бывших и настоящих соседях.

Однако сначала мы представились друг другу. Моего неожиданного визави звали Томом. Он поведал мне, что молодожены проводили в этом доме только летние месяцы, остальное время они жили в собственном браунстоуне на Манхэттене. Так что этот коттедж служил им как бы загородной дачей. Озеленением приусадебного участка занимался специально приглашенный дизайнер, по предложению которого перед фасадом дома были высажены два каких-то редкостных клена - единственные на всем блоке деревья такого рода. Они создали как бы раму для фасадной части особняка.

С высокой веранды Тома дом напротив действительно смотрелся очень хорошо в обрамлении двух высоких стройных деревьев. Воспользовавшись случаем, я сделал еще пару снимков бывшего гуггенгеймовского коттеджа.

А Том между тем продолжил свой рассказ. В 1927 году дом сменил хозяев. Он был продан еврейскому портному, владельцу небольшой швейной фабрики. Через три года в коттедже поселилась пара из Германии. Сейчас в нем живет еврейская семья, глава которой является юристом и служит в криминальном суде. - Вообще на нашем блоке живет много евреев, в том числе десять адвокатов, - завершил он свой рассказ.

- А вы откуда родом, - спросил я Тома, который несмотря на свой выдающийся нос на еврея не походил. Оказалось, что семейство Монтуори прибыло в Америку из Италии, где проживало в Неаполе. Сам Том родился уже в Америке, был шестым ребенком в семье. Сейчас ему 91 год. Нужно признать, что для своего возраста Том выглядел прекрасно, он был бодр, четко излагал свои мысли и его голос не был старческим. Свой дом, построенный в 1905 году, он купил в 1956-м и жил здесь с женой и пятью детьми. Теперь его чада разъехались по разным городам Америки, а жена умерла 10 лет назад, и он остался в этом огромном особняке один.

- А вы откуда приехали? – спросил в свою очередь Том, - из Польши? Я сказал, что из России и до эмиграции работал врачом.

После этого я стал было прощаться, но Том не собирался меня отпускать. - Сейчас я принесу вам воды, - сообщил он мне, поднимаясь с кресла, - на улице очень жарко, надо побольше пить. Он открыл запертую на ключ дверь в дом и вынес мне высокий стеклянный стакан воды со льдом.

На нашем блоке и врачи живут, - продолжил он, уютно устроившись в своем просиженном кресле. Все они на пенсии, хотя могли бы еще работать, но их достают адвокаты. И он пустился в рассуждения о том, что человеческий организм устроен очень сложно, поэтому врач может иногда ошибиться при постановке диагноза или при выборе лечения, а адвокаты тут как тут. По этой причине врачи должны платить сумасшедшие деньги за страховки, что вынуждает их, пока их не засудили, уходить на пенсию. Да и услуги врачей стоят поэтому дорого. Вот, например, в том доме, и он ткнул рукой наискосок через улицу, совсем недавно родила молодая женщина. Она не захотела ехать в госпиталь, муж просто пригласил опытную акушерку домой. – Вобщем адвокаты – скверные люди, - заключил мистер Монтуори.

- А вы кем работали? – спросил я Тома, заподозрив, что он и сам был врачом. Но ошибся.
Я был литографом, – сказал Том, - переносил фотографические снимки на литографский камень, с которого потом делали черно-белые или цветные отпечатки для книг и плакатов.

Выслушав все это, я сказал Тому, что собирался написать небольшую статью в русскоязычную газету о некоторых особняках в районе Викторианского Флатбуша, но теперь я хотел бы упомянуть и о нем. Том не возражал и с удовольствием позировал мне, когда я фотографировал его в профиль и анфас. В тот момент мне казалось, что мистер Монтуори и сам является реликтом викторианской эпохи, таким же старожилом здешних мест, как и дома вокруг.

Как-то незаметно вода в моем стакане иссякла, и я понял, что пришла пора откланяться. Мы расстались друзьями.

И вот где-то на полпути мы увидели совершенно необычный промышленный пейзаж. По обеим сторонам дороги в окрестностях городка Desert Hot Springs, среди унылых, голых, невысоких холмов раскинулся целый лес ветровых турбин. На них невозможно было не обратить внимания, так как их количество казалось просто фантастическим. Я и раньше видел подобные сооружения. Чаще всего это было 2 - 3 ветряка, стоявших чуть в стороне от дороги. Тысячи аэрогенераторов в одном месте - картина пока что необычная, хотя в США есть еще несколько подобных мест. Впрочем их могло бы быть гораздо больше.

Та часть дороги, по которой мы ехали, пролегала в долине Коачелла, ограниченной с запада хребтами Сан Джасинто и Санта Роза, а с востока и севера горами Литл Сан Бернардино. Северо-западный вход в Коачеллу, который называется San Gorgonio Pass, является одним из самых ветреных мест на Земле. Практически постоянный, устойчивый ветер, возникающий в результате смешения потоков холодного воздуха, рождающихся над океанским побережьем, с горячим воздухом пустыни, делает эту долину идеальным местом для размещения аэрогенераторов, производящих электроэнергию.

Американцы не преминули этим воспользоваться и построили здесь огромное количество ветровых турбин, придавших очень необычный вид этой пустынной местности. Это была San Gorgonio Pass Wind Farm.

Тысячи винтов, похожих на самолетные, непрерывно крутились, причем некоторые в разные стороны. Видимо, угол атаки лопастей пропеллеров у них был выставлен по-разному. Временами казалось, что еще один порыв ветра посильнее, и долина воспарит на своих многочисленных пропеллерах над окружающими горами. Но сколько ни тужился ветер, он мог только переметать с места на место серый песок, пригибать к земле унылые колючки, да неустанно крутить винты турбин.

Аэрогенераторы в долине Коачелла стоят на пустынных, безводных, бросовых землях и вырабатывают экологически чистую электроэнергию. А в это время как раз пришли сообщения о рукотворной катастрофе, устроенной British Petroleum в Мексиканском заливе, где сгорела и упала в море нефтедобывающая платформа. Альтернатива нефти была у нас перед глазами.

Издали ветровые турбины казались беспорядочным фантастическим лесом, но вблизи четко было видно, что они стоят ровными шеренгами. Некоторые из них вознеслись к воздушным струям на бетонных подставках, а другие на металлических мачтах, похожих на те, что испольуются в качестве опор на линиях высоковольных передач.

В аэрогенераторном хозяйстве San Gorgonio Pass установлено более трех тысяч двухсот ветровых турбин, а их суммарная мощность составляет 615 мегаватт. Для сравнения хочу заметить, что американские ядерные электростанции имеют мощность от 500 до 1300 мегаватт, то есть эти величины вполне сопоставимы.

Когда железобетонный лес ветряков остался позади, мы смогли оглядеться по сторонам, хотя особенно смотреть было не на что. Вокруг расстилалась пустынная, слегка холмистая местность, на которой отдельными кочками зеленели пучки травы и редкие кусты. Обращали на себя внимание только яркие рыжие пятна на некоторых из них, которые издали казались выгоревшими, засохшими частями растений. Однако, когда по моей просьбе мы съехали на обочину, и я прошел с десяток метров в сторону от дороги, то увидел, что это пустынная повилика таким своеобразным способом раскрасила сероватую пустыню. Безлистные, ярко окрашенные стебли, похожие на конский волос, плотно окутывали свои жертвы, из которых растение-паразит высасывало соки. Зеленая листва пораженных повиликой трав и кустов с трудом пробивалась сквозь сочные переплетения ее рыжих, нитевидных стеблей.

По мере приближения к Joshua Tree National Park пейзаж стал меняться: местность стала более зеленой, появились высокие кусты и, наконец, мы въехали в лес, состявший из настоящих живых деревьев. Правда, это был совсем не тот лес, образ которого возникает в сознании у человека, выросшего в средней полосе России.

У подножия пустынных холмов толпились странные деревья с причудливо изогнутыми ветвями, усаженными жесткими и острыми, как кинжалы, листьями. Первопроходццы этих мест – мормоны, углядели в облике этих пустынных растений молитвенно воздетые к небу руки библейского Джошуа, который во времена исхода евреев из Египта стал их предводителем после смерти Моисея. Согласно древнему преданию Джошуа своей молитвой смог упросить Б-га остановить Солнце. Вот в честь этого легендарного героя и было названо дерево, хотя на самом деле это крупное, способное достигнуть десятиметровой высоты при довольно толстом стволе, растение с ботанической точки зрения не является настоящим деревом. Оно принадлежит в трибе юкковых, широко распространенных на юге США и в Мексике. Недаром дерево Джошуа называют еще юкковой пальмой. У юкковых нет годовых колец, что очень затрудняет определение возраста старых растений, но ботаники считают, что некоторые из них могут прожить не одну сотню лет.

Мы побродили по не очень-то густому юкковому лесу, в котором практически не было тени. В качестве подлеска здесь росли низенькие кусты можжевельника, длинные, похожие на палки, покрытые мелкой листвой, стволики окотилло и сплошь зеленые, начиная от коры стволов и кончая самыми тонкими веточками, деревца Palo Verde.

Многие Joshua Trees стояли в цвету. Кремовые, с восковидными толстыми лепестками, цветы юкковой пальмы собраны в большие скопления-кластеры. Опыляются они мелкими ночными бабочками. Самка моли скатывает пыльцу одного цветка в шарик, а затем перетаскивает его на пестик другого цветка, и откладывает в его основание яички. Молодые гусеницы питаются зреющими семенами юкки, но они не успевают съесть их все, и этот остаток обеспечивает размножение растений. Ни моли, ни юкки не могут существовать друг без друга, являя собой интересный пример взаимосвязи двух различных организмов в природе.

Уже будучи в парке, мы выснили, что деревья Джошуа являются не единственной его достопримечательностью. В этом уникальном природном заповеднике имеются и очень интересные геологические образования из монзогранита. Они находятся в месте, которое называется Jumbo Rocks.

«Огромные Скалы» оказались странным нагромождением гигантских булыжников светло-охряного цвета. Они возникли в результате древней вулканической деятельности, когда расплавленная магма, состоящая из особого вида гранита, начала выдавливаться наверх сквозь покрывающие ее горные породы. Еще под землей магма начала остывать и трескаться в вертикальном и горизонтальном направлениях, образуя прямоугольные гранитные блоки. Уже на поверхности все их острые углы были обточены и закруглены, благодаря неустанной работе ветра и воды. В результате и возник фантастический пейзаж из громадных булыжников, как бы сваленных в полном беспорядке в отдельные высоченные кучи.

В узких, извилистых проходах между ними можно было почувствовать себя маленькой букашкой, зажатой в пятерню каменного великана.

И еще об одном интересном месте Национального парка деревьев Джошуа я хочу упомянуть. Это Cholla Cactus Garden – место, где густо разрослись кактусы чойи того вида, который называют Jumping Cholla, то есть прыгающая, или еще Teddy Bear Cholla – медвежонок Тедди. Хочу заметить, что слово Cholla произносится на испанский манер, где двойное «ll» иногда читается как «й», и в результате получается не чолла, а чойя. Дольчатые веточки этого кактуса настолько густо покрыты колючками, что действительно похожи на мохнатых медвежат. Но этот кактус вовсе не является «добреньким» растением, как можно было бы судить по его названию. Отдельные веточки его легко обламываются, и горе тому пешеходу, на которого этот обломок «прыгнет». Каждая иголка этой чойи покрыта микроскопическими шипами, направленными в противоположную сторону от острия. Если такая миниострога вопьется в кожу, то вытащить ее очень трудно. Говорю это с полной ответственностью, как жертва, испытавшая это все на себе. Я ходил по Cholla Cactus Garden в джинсах и кроссовках, поэтому считал себя достаточно защищенным от наскоков коварной чойи и не очень внимательно смотрел себе под ноги. Это было ошибкой. Я спохватился только тогда, когда почувствовал довольно сильную боль чуть выше щиколотки. Колючка, похожая на маленького ежа, прицепившись к моей штанине, легко проколола джинсовую ткань, и с десяток иголок впились мне в ногу. Некоторые из них я смог выдернуть рукой, хотя при их извлечении вслед за вытягиваемой иглой приподнималась кожа, что служило источником дополнительных «приятных» ощущений. Другие же иголки были настолько хрупкими, что ломались под пальцами, и я смог их вытащить только потому, что на мое счастье в сумочке у жены оказался пинцет для выщипывания бровей.

Изрядно пощипанный «плюшевым медвежонком Тэдди», но в очень хорошем настроении от всего увиденного, я погрузился в машину, чтобы ехать навстречу новым приключениям. Наш путь лежал через Mojave National Preserve – пустынную местность, где не было ничего примечательного, если не считать периодически попадавшихся нам на глаза целых батарей почтовых ящиков у обочины дороги в казалось бы совершенно безлюдных местах. И только хорошенько приглядевшись, можно было увидеть где-то у горизонта редкие белые домики обитателей этих пустынных мест. Ясно было, что если подвозить почту к каждому такому дому, то нужно содержать целую армию почтальонов. А здесь хватало и одного, который ездил вдоль дороги и закладывал коррреспоненцию в ящики, вынесенные на километры от дома адресата.

Хочу еще раз вернуться к книге «Красота в изгнании» известного историка моды и телеведущего Александра Васильева. Толстый том посвящен главным образом создателям Домов моды в городах мира с наиболее компактным проживанием эмигрантов из России в период после Гражданской войны. В наиболее успешных Домах создавались образцы одежды, которые легко могли конкурировать с моделями самых известных французских, английских и других законодателей высокой моды. Эти изделия формировали вкусы и приорететы местного населения, способствуя, например, широкому распространению вышивки в качестве украшения женских нарядов.

Однако в этой книге я нашел примеры влияния заграничных модных стилей 20-30-х годов прошлого века и, как это ни покажется странным, на моду в напрочь закрытом от иностранных, особенно белоэмигрантских влияний, Советском Союзе. Причем не только на одежду, но и на некоторые другие стороны жизни советских людей, например, на тогдашние музыкальные пристрастия, в частности на распространение «буржуазной» джазовой музыки и оформление сценических площадок, в первую очередь в ресторанах, где в те времена выступало подавляющее большинство эстрадных оркестров.
На одном из снимков, богато иллюстрированной «Красоты в изгнании», в главе «Русский Харбин» засняты музыканты русского джаза, работавшего в Шанхае в конце 20-х годов прошлого века. Интерьер и костюмы с бабочками, вид сцены с полукруглым задником, выставленные напоказ музыкальные инструменты - все это сразу же напомнило мне фотографии джаза Георгия Коморского, в котором в довоенные годы играл мой отец в Новосибирске.

Оформление эстрады для оркестра Коморского явно было сделано по образцам, существовавшим в Шанхае и Харбине. А объясняется все очень просто. В середине 30-х годов в сибирских городах осело много российских граждан, вернувшихся на родину из Китая после того, как вокруг Китайско-Восточной железной дороги начались вооруженные конфликты. В числе вновь прибывших были пионеры джазовой музыки Страны Советов, знавшие о джазе не понаслышке, а исполнявшие эту музыку в оркестрах китайских городов, руководители первых новосибирских джаз-оркестров - Георгий Коморский и Зиновий Хазанкин.

Несмотря на то, что дальнейшая судьба большинства тогдашних репатриантов сложилась весьма трагично, они успели оставить яркий след в музыкальной моде своего времени.

О том, как мультиинструменталист Зиновий Хазанкин попал в эстрадный оркестр Георгия Коморского я узнал из книги С.Беличенко и В.Котельникова «Синкопы на Оби» с подзаголовком «Очерки истрии джаза в Новосибирске», опубликованной Сибирским университетским издательством в серии «Золотая библиотека джаза» в 2005 году.

В СССР Хазанкин приехал в 1931 году из Китая и остановился почему-то, именно в Новосибирске. Здесь музыкант разыскал местных маэстро, пытавшихся играть джаз и познакомил их с чудным инструментом – саксофоном. Прежде, этот диковинный инструмент им довелось видеть лишь раз в оркестре негритянской певицы Арле-Тиц, жившей с 1913 года в России и гастролировавшей по городам Сибири. Кроме того, Хазанкин привез почти раритеты - настоящие ноты джазовых произведений Пола Уайтмена, Джорджа Гершвина и Ирвинга Берлина, которых местные музыканты и в глаза не видели. Несомненно, это сыграло свою позитивную роль - и исполнительское мастерство местных джазовых музыкантов пошло вверх.

Достаточно интересна сама по себе история появления у меня книги «Синкопы на Оби». В начале 2003 года в Интернете совершенно случайно я наткнулся на неполную электронную версию этого издания. Она меня очень заинтересовала, так как там упоминалось имя моего отца и даже мое собственное. Но вот что интересно: в качестве иллюстраций к тексту было приложено несколько старых фотографий, одна из которых имелась и в нашем семейном альбоме. В то время джазовый музыкант С.Беличенко вместе с журналистом В.Котельниковым активно работали над книгой и просили всех, кому что-либо известно о становлении джаза в Новосибирске, помочь любой информацией и иллюстративными материалами.

Я отправил Беличенко электронное письмо, в котором, основываясь на воспоминаниях отца, кое-что рассказал о музыкальной жизни Новосибирска того времени, а также сделал и некоторые дополнения о более позднем периоде, когда я сам играл в студенческом оркестре Новосибирского медицинского института - сначала на скрипке, а потом на саксофоне. Эти сведения были частично использованы С.Беличенко в более развернутом печатном издании этой книги.

Через некоторое время совершенно неожиданно я получил письмо от незнакомого мне Григория Хазанкина, который назвался родственником известного новосибирского джазового музыканта. В письме он попросил меня выслать копию фотографии джаз-оркестра с участием Зиновия Хазанкина. к сожалению, У них в семье, не осталось ни одного его фотопортрета. Я отсканировал несколько снимков того времени, хранящихся в нашем семейном архиве, и отослал Григорию в Новосибирск. В благодарность он подарил мне экземпляр книги «Синкопы на Оби».
Приходится только удивляться, как часто внешне совершенно различные события оказываются спаянными между собою глубинными связями. Они выявляются далеко не сразу и становятся для нас полной неожиданностью.

Недавно я прочёл объемистую, хорошо изданную и богато иллюстрированную книгу известного историка моды и телеведущего Александра Васильева «Красота в изгнании». Она вызвала у меня много ностальгических воспоминаний из далекого прошлого. Однако прежде чем говорить о них, я хочу сказать несколько слов о содержании этого более чем семисотстраничного фолианта. Оно оказалось не совсем таким, как я ожидал. Но перед покупкой книгу невозможно было полистать, так как она продавалась запаянной в полиэтиленовую оболочку. Тем не менее разочарования я не испытал. Скорее напротив. В увесистом томе автор повествует о борьбе за выживание людей, сражавшихся на стороне белых и бежавших из России после поражения в Гражданской войне в европейские страны, Китай и Америку, где в некоторых крупных городах они образовали большие русские колонии. В числе первых таких городов были Константинополь, Харбин, Прага, Берлин и Париж.

Среди беженцев было много представителей российских аристократических семейств и просто хорошо образованных людей. Большинству из них врастать в новую жизнь пришлось достаточно тяжело. Я думаю, что нам, современным эмигрантам, не так уж трудно их понять, хотя существенная разница заключается в том, что они оказались на чужбине вынужденно. Одним из способов выживания вне родины для многих женщин, лишившихся средств к существованию, стало открытие домов моды или работа в них манекенщицами.

А.Васильев, который с 1982 года живет в Париже, имеет богатое собрание старых фотографий русских эмигрантов и особенно эмигранток, в том числе достаточно известных тогда, и, естественно, в нарядах того времени. В дополнение к этому, он является обладателем большой коллекции старой одежды, что само по себе тоже очень интересно. Теперь на основе своих коллекций, а также фотографий из частных архивов и музеев, он издал книгу, в которой иллюстрации занимают, пожалуй, столько же места, сколько и текст.

Описывая и показывая моды 20-30-х годов прошлого века, автор заодно повествует о судьбах оказавшихся не по своей воле на чужбине российских художников и дизайнеров, перечисляя множество домов моды, изделия которых оставили свой след в европейской и мировой моде того времени. Не забыл он и о русских манекенщицах, среди которых было немало аристократок и просто красивых женщин.

Сразу должен признаться, что я решил прочесть книгу А.Васильева для того, чтобы как-то пополнить свои знания в весьма неведомой для меня области, так как раньше никогда модой особенно не интересовался. Вероятно это объясняется тем, что моя юность пришлась на послевоенное время, когда о моде никто не думал, а каждый мечтал только о том, чтобы было хоть что-нибудь надеть. Да и позднее советский ширпотреб не очень-то баловал граждан страны модными изысками, а заказывать одежду в пошивочных ателье, было делом долгим и хлопотным, и заказчик очень часто в итоге получал совсем не то, что хотел. Говорю это по опыту своего отца, который работал на эстраде и был вынужден шить себе одежду на заказ.

В главе «Русский Харбин» А.Васильев пишет: «Вошедшая в европейскую моду в бурные 20-е годы вышивка побудила некоторых эмигранток заняться этим ремеслом». Я думаю, что большинство женщин из аристократических фамилий и дворянских семей, получали хорошее гуманитарное образование, но не имели никакой специальности. Однако их наверняка обучали домоводству, а в свободное время они часто занимались рукоделием. Для себя я именно так объясняю тот факт, что многие из них устремились на то поприще, где они имели некоторые навыки и легче всего могли себя реализовать, чтобы найти средства к существованию.

В главе «Возникновение русских домов моды» А.Васильев сообщает: «В это тяжелое для моды время (начало 20-х годов прошлого века) сказывается явный недостаток нарядных тканей. Этим отчасти объясняется популярность вышивки, которой часто украшали и вечерние, и повседневные туалеты сезонов 1920-1923 годов».

Однако вышивки оставались популярными гораздо дольше указанных временных рамок. В конце уже упоминавшейся мною главы «Русский Харбин» автор приводит выдержку из раздела «Почтовый ящик», издававшегося в 1937 году в Шанхаае журнала «Современная женщина» с вопросом: «Модны ли русские вышивки?» и ответ: «Русские вышивки сейчас очень в моде» и далее «Вышивки делают на холсте или на полотне для летних и домашних платьев».

В главе «Дом вышивки «Китмир», создательницей и владелицей которого была великая княгиня Мария Павловна Романова, Васильев пишет: «Стараясь скрыть свое слишком громкое имя, Мария Павловна поступила под вымышленной фамилией на курсы вышивальщиц-мотористок при машинном заводе, где ее первые неловкие попытки вызывали лишь насмешку и презрение заводских работниц. Наконец работа стала удаваться, и тогда великую княгиню осенил план создания дома вышивок».

Я потому так подробно цитирую эти места из книги, что они напомнили мне о том, как моя, имевшая высшее образование и работавшая жена, пошла на вечерние 3-х годичные курсы кройки и шитья в ташкентский Окружной Дом Офицеров, а затем еще год обучалась там машинной вышивке. Туда, кстати, очень нелегко было попасть, так как курсы были очень популярными в городе.

Объяснялось это просто – молодые женщины хотели красиво одеваться, но купить подходящую вещь в магазине было практически невозможно. Советский ширпотреб гнал такую серость, в прямом и переносном сысле, что в одежде, купленной в отделе готового платья какого-нибудь универмага, просто неудобно было появляться даже на работе, до такой степени она обезличивала человека, лишала его какой-либо индивидуальности. Проще было что-то сшить себе самой, хотя многие, конечно, хотели приобрести новую специальность.

Моя жена не ставила себе задачу научиться шить на кого-то, ей просто хотелось обшивать саму себя, носить красивые, нестандартные вещи, созданные самостоятельно по своему выбору и вкусу.
Что же касается упомянутого Васильевым недостатка красивых, яркой расцветки тканей в разных странах в 20-х годах прошлого столетия, то в Советском Союзе он существовал всегда, и это способствовало сохранению популярности вышивок, украшающих, облагораживающих и придающих неповторимую индивидуальность любому женскому наряду.

Закончив те и другие курсы с отличием, моя жена овладела различными видами машинной вышивки - строчкой (род ажурной вышивки), ришелье (ажурная вышивка, в которой края рисунка обмётаны петельным швом, а просветы заполнены решётчатыми соединениями), филе (вышивка на сетке из ниток) и гладью (вышивка сплошными, плотно прилегающими друг к другу стежками). Курсантки научились также вышивать бисером и стеклярусом, и изучили методы аппликации, для которой использовались бережно собранные и сохраненные тряпицы и обрезки, оставшиеся после раскроя случайных тканей ярких расцветок.

Не могу здесь не вспомнить о том, что занятия по кройке и шитью, а также по машинной вышивке на курсах в ОДО вела замечательная мастерица Лидия Ивановна Денисенко, которая обладала не только прекрасным вкусом, но и богатой художественной фантазией. Умея прекрасно вышивать, она еще хорошо, с выдумкой, шила, делала очень красивые, штучные вещи. Я уверен, что она могла бы стать дизайнером одежды, как какая-нибудь Дана Каран. Просто никаких возможностей тогда для этого не было.

Ежегодно к 8-му марта в окружном Доме офицеров Советской Армии организовывались, привлекавшие большое внимание ташкентских женщин, выставки изделий курсанток.

Лидия Ивановна жила на ташкентском массиве Юнус-Абад, мы с женой неоднократно бывали у нее дома. Помимо прочего она была еще и хорошей хозяйкой, очень вкусно готовила. Я запомнил ее курицу (тоже дефицит того времени) с рисом. В личной жизни, она, к сожалению, была не очень-то счастливой, жила одна, хотя была довольно миловидной женщиной.

У нас в семье сохранились образцы разных типов вышивок, сделанных женой в процессе обучения, а также несколько блузок, летних платьев и сарафанов того времени, собственноручно раскроенных, пошитых и украшенных аппликациями и вышивкой, что было тогда очень модно и просто красиво.
Все образцы выполнены с большим тщанием и выглядят очень привлекательно. В этом отношении моя жена была настоящей перфекционисткой – каждый стежок в ее вышивках выверен и положен на нужное место. Да и подбор цветов ниток очень хорош. В этом есть и некоторая моя заслуга. Во время своих довольно частых командировок по Узбекистану я выискивал для нее во всех сельских магазинах цветные шелковые нитки и мулинэ.

Стоит обратить внимание на тот факт, что все вещи того времени сшиты из белого или черного искусственного, ацетатного шелка. Других тканей и расцветок просто не было. Только пара летних сарафанов сшита из вискозы невнятного голубого цвета. Дело доходило до того, что однажды жена реквизировала у меня подаренную мне новую импортную рубашку цвета яичного желтка, которую она использовала для своего нового летнего платья, скроенного из клиньев ярких разноцветных тканей. Я не был в обиде, но сам этот факт живо свидетельствует о существовавшем тогда тяжелом дефиците тканей чистых, ярких тонов и расцветок.

Возвращаясь к книге «Красота в изгнании», хочу отметить, что заведения, открываемые эмигрантками из России, были не простыми пошивочными ателье, а настоящими домами моды, где придумывали новые модели верхней и нижней одежды и шили «кустарные», как выражается иногда автор, очень дорогие наряды. Клиентками этих русских домов моды были известные актрисы, американские миллионерши и некоторые представительницы французского высшего света.

В текст книги обильно вкраплены краткие биографические сведения о создательницах домов моды и работавших у них манекенщиц, в основном представительниц аристократических родов, к которым Васильев относится с большим сочувствием и пиететом. Недаром по политическим убеждениям он является монархистом.

В заключение хочу вырзить свою личную уверенность в том, что хорошая вышивка никогда не выйдет из моды. Сделанная с любовью, старанием и фантазией она может украсить собою любой наряд и превратиться в настоящую вышивку чувств.

В ранней юности я очень увлекался географией, потому что во мне жила страсть к путешествиям. А так как иного способа путешествовать за пределами бывшего СССР, кроме как по географической карте просто не существовало, то я любил, вглядываясь в очертания далеких стран и континентов, бродить в мечтах тропами Патагонии вслед за детьми капитана Гранта, искать в тропических морях Остров сокровищ, следуя за героями Стивенсона или пробираться в африканских джунглях вместе с Ливингстоном на пути к таинственной Замбези, чтобы неожиданно увидеть невероятную феерию гигантского водопада и назвать его в честь королевы Виктории.

Но вот теперь, живя в Америке, я получил, наконец, возможность утолить свою страсть к путешествиям, чего искренне желаю и всем моим бывшим согражданам. Ведь, без сомнения, в душе каждого человека живет любовь к познанию нового и неизведанного, желание увидеть чужие страны, полюбоваться старинными и современными городами, подышать чистым горным воздухом или побродить по берегу моря-океана.

Недаром еще у древних римлян существовала поговорка: «Via est vita» – «Дорога - это жизнь». А продолжением и развитием этой мысли является утверждение, что путешествия продлевают жизнь. Я всегда был с этим целиком согласен. Следуя этой максиме, я начал путешествовать по городам и весям Западного Полушария, но в первую очередь, конечно, по Соединенным Штатам Америки – великой и огромной стране, в которой есть не только замечательные по красоте города, но и совершенно необыкновенные, уникальные творения природы. Поездки в такие места являются для меня самыми привлекательными. Вобщем пока ходишь, надо ездить! – как заметила поэт и писатель Людмила Давидович.

Книга, которую вы держите в руках, - это путевые заметки о самом захватывающем и интересном из того, что удалось увидеть автору в дальних путешествиях и ближних поездках, совершенных на протяжении нескольких лет.

Книга содержит шестьдесят очерков, иллюстрированных фотографиями, и рассчитана на широкий круг читателей.

В Нью-Йорк я влюбился почти сразу после приезда в этот город. Но оценить его красоту, привлекательность и необычность я смог только после того, как однажды уходя с работы в Американском Музее Естественной Истории, не спустился из здания прямо в метро, как делал это обычно, а вышел на улицу, решив прогуляться. Была весна, и мой путь проходил через Центральный парк. Там было так необыкновенно красиво, оттуда столь прекрасными казались нью-йоркские небоскребы, что я буквально заболел этим городом. С тех пор я всегда после работы проходил 15-20 кварталов пешком. Мне на глаза попадалось множество замечательных памятников, однако мало кого из людей, запечатленных в бронзе, я знал. И вот, запоминая их имена, я стал обращаться за разъяснениями к моим американским коллегам. К своему удивлению я обнаружил, что и они зачастую не могли сказать, чем прославился тот или иной человек, памятник которому стоит в Нью-Йорке. Что уж говорить о людях, которые приехали сюда недавно? Вопросы копились, а ответов не было. И я отправился в библиотеки разыскивать интересующие меня сведения там. Ну, а когда я стал подрабатывать гидом и водить группы по Нью-Йорку, Вашингтону и Бостону с окрестностями, на Ниагару и Пальчиковые озера, в английскую и французскую Канаду, то мне пришлось основательно изучить историю Нью-Йорка, Соединенных Штатов Америки и Канады.

Итоги своих наблюдений и изысканий я оформлял в виде небольших статей и отдавал их в нью-йоркские русскоязычные газеты – «Новое Русское Слово», «В Новом Свете», «Русский Базар», «Русская Реклама», в «Панораму», издающуюся в Лос-Анжелесе, и в некоторые другие. За прошедшие годы накопилось около пяти сотен публикаций. Теперь я решил собрать некоторые из них под одной обложкой.

Здесь представлены зарисовки, короткие наблюдения жителя Нью-Йорка, который неравнодушен к его истории, к его улицам, домам и памятникам, к его паркам, скверам, садам и выставкам. Кое-что из жизни великого города мне удалось увидеть. Я часто заглядывал на те улицы и улочки, на которые никогда не водят туристов, и находил там много интересного и неожиданного. Об этом и есть моя книга. Пока только об одном из его районов – Бруклине. Каждая статья сопровождается фотографией.

Столица Аризоны город Феникс встретил нас легким дождичком. Однако, небо недолго хмурилось, вскоре выглянуло солнце. Знакомство с городом мы решили начать с его центра и, конечно, с Капитолия. По пути туда мы побродили по улицам столицы. Феникс – большой город, полуторамиллионник, но он уютен, зелен, опрятен и чист. Ранним утром на улицах почти не было людей, впрочем и машины тоже не сновали туда-сюда. Как ни странно, стояла провинциальная тишина, в воздухе были разлиты благостность и умиротворение.

Неспеша гуляя по умытым дождичком городским бульварам, мы набрели на великолепное современное здание нового Сити Холла, около которого на невысокой каменной пирмидальной тумбе была изображена птица Феникс – символ города.

На улицах попадались высокие бутылочные деревья, усыпанные крупными лиловыми цветами, но особенно много было апельсиновых деревьев, ветви которых буквально гнулись под тяжестью созревших плодов. Апельсины-паданцы во множестве валялись на траве газонов. На них мы не позарились, но, сознаюсь во грехе, сорвали парочку этих южных неженок. К сожалению, внешне очень аппетитные золотистые плоды оказались совершенно несъедобными. За проступок мы были наказаны довольно стойким горьким вкусом во рту.

Отплевываясь после отведанных апельсинов, мы вышли на обширную площадь перед Капитолием, которая называется Wesley Bolin Memorial Plaza. По сути она представляет собой городской парк и является местом общественных митингов и встреч. Эта площадь, названная в честь губернатора Аризоны Уэсли Болина, входит в состав большого правительственного молла, на котором размещено около тридцати различных памятников, монументов и мемориалов.

И первое, на что мы обратили внимание, была великолепная бронзовая конная статуя Эусебио Франсиско Кино. Он родился в 1645 году в небольшом итальянском городке, который тогда входил в состав Австрийской империи. Кино получил религиозное образование в Баварии и после возведения в сан католического священника был отправлен в качестве миссионера в Новую Испанию, в те места, где сейчас находится северный мексиканский штат Сонора и южная часть американской Аризоны. Там-то отец Кино и прославился своей миссионерской деятельностью, обратив многие местные племена в христианство.

Однако, он занимался не только распространением христианской религии. Кино был также астрономом, математиком, высококвалифицированным картографом и неутомимым путешественником. Верхом на лошади он объездил территорию в 130 тысяч квадратных километров, постоянно проводя картографические съемки. Этот священник, а по совместительству ученый, первым создал достоверную карту Калифорнийского залива и доказал, что Нижняя Калифорния является не островом, как полагали ранее, а участком суши, соединенным с северо-американским материком. Во время многочисленных экспедиций, пользуясь талантом ладить с местными племенами, он обучил индейцев приемам земледелия, одновременно раздавая им семена и скот. В итоге из 20 голов крупного рогатого скота, привезенного из Европы, за годы его жизни общая численность поговловья достигла семидесяти тысяч. Недаром его называли первым ковбоем. В этом смысле Эусебио Кино сделал очень много для местных индейских племен. Он выступал также против принудительного труда коренных жителей на испанских серебряных рудниках, из-за чего у него возникали конфликты с колониальными властями.

В августе 1967 года мекскиканским штатом Сонора соседнему американскому штату Аризона была подарена, изваянная мексиканским скульптором Хулианом Мартинецом, конная статуя Эусебио Франсиско Кино в память о его цивилизаторской деятельности в этих местах. С тех пор она и стоит на главной площади Феникса.

Написать обо всех памятниках и монументах, расположенных на площади, в короткой статье нет никакой возможности. Но еще о двух скульптурных композициях я не могу не упомянуть.

Сначала о Мемориале в честь индейцев из племени навахо, участвовавших во Второй мировой войне в составе американской армии на основе программы «The Navajo Code Talkers». На постаменте из черного гранита в бронзе запечатлен индеец в полной боевой выкладке военнослужащего американской армии, передающий в момент сражения оперативную информацию с поля боя.
Программа, название которой можно перевести, как «Секретные переговорщики навахо», была принята к реализации в сентябре 1942 года по предложению Филипа Джонсона. Он был сыном миссионера, жившего среди индейцев племени навахо. Филип, проведший детство и юность в резервации, бегло говорил на языке навахо. Он считал, что использование этого языка для переговоров по радио или телеграфу может гарантировать их секретность. Дело в том, что язык индейцев навахо был в то время бесписьменным, на нем не существовало ни одного документа, и для постороннего уха он был совершенно неразборчив и непонятен. В то же время он был достаточно богат, хотя и требовал изобретения новых слов или использования старых для обозначения военных терминов. Например, при упоминании о танках использовалось навахское слово «черепаха».
Идея была опробована в военно-морских силах США, когда на одном конце провода индеец передавал сведения о боевых действиях, переведенные им с английского на язык навахо, а его соплеменник, находящийся на другом конце линии, тут же переводил информацию обратно на английский язык. При этом было доказано, что получение информации таким способом занимает значительно меньше времени, чем ее кодирование, а затем раскодирование с помощью общепринятых криптографических средств.

После успешных испытаний решено было призвать в американскую армию до двух сотен носителей языка навахо для участия в секретной программе.
Индейцы были посланы на тихоокеанский театр военных действий, где блестяще справились со своей задачей. Не было установлено ни одного случая, когда переданная ими информация была бы расшифрована. Достижения индейцев навахо были отмечены специальным Сертификатом Президента Соединенных Штатов, а сами они, благодря своему партиотизму и мужеству, завоевали признание и уважение всего американского народа.

И, наконец, коротко о Мемориале, посвященном линкору «Аризона» военно-морского флота США, затонувшему 7 декабря 1941 года в Пёрл-Харбор на Гавайях после японской атаки.
Мемориал представляет собой композицию из мачты военного корабля с американским флагом наверху и одного из его громадных якорей, установленных на высоком круглом основании. По обе стороны от мачты на флагштоках развевеются флаги штата Аризона и города Феникса.
Во время нападения японцев на Пёрл-Харбор, в «Аризону» попали четыре мощные авиабомбы, которые пробили несколько палуб и носовые отсеки, где хранились запасы снарядов и горючего. Из-за этого произошел страшный взрыв, расколовший корабль на две части. Линкор затонул в считаные минуты. Погибли более тысячи ста моряков, находившихся на его борту.

В 60-х годах прошлого века на Гавайях в память о трагических событиях декабря 1941 года был сооружен большой мемориальный комплекс, центральное место в котором занимает линкор «Аризона». По установившейся традиции туда приезжает каждый вновь избранный призидент США, чтобы почтить память погибших американских моряков, летчиков и гражданских лиц.

Всем посетителям Мемориала рассказывают легенду, которую называют «Слёзы линкора „Аризона“». По странному стечению обстоятельств из машинного отделения затонувшего корабля на протяжении многих лет по капле просачивается масло, расплываясь по воде радужным пятном. Считается, что так линкор плачет по своему экипажу.

В Фениксе памятник погибшему боевому кораблю, носившему имя штата Аризона, достаточно скромен, но его нахождение здесь мне представляется вполне естественным и оправданным.

Ну, а теперь можно сказать несколько слов и о Капитолии штата Аризона. Я недаром оставил это на самый конец своего повествования, потому что и сказать-то особенно нечего. Я бывал во многих столицах американских штатов, в том числе, например, в городе Манпильер – столице Вермонта, где проживает чуть более восьми тысяч человек, но даже там Капитолий произвел на меня большее впечатление.

Аризонский Капитолий представляет собой скромное трехэтажное, не очень большое здание, украшенное покрытым медными листами ребристым куполом, на самом верху которого установлена женская фигура, образцом для которой послужила знаменитая древнегреческая скульптура крылатой богини Победы – Ники Самофракийской.

Само здание было построено, в основном из местных материалов – песчаника и гранита, в 1901 году про проекту архитектора Джеймса Гордона для территориальной легислатуры. Когда в 1912 году Аризона получила статус штата, это здание стало Капитолием. По первоначальному проекту оно дожно было выглядеть значительно более массивным и внушительным, однако из-за нехватки денежных средств проект пришлось сильно урезать.

Справедливости ради надо отметить, что еще в 1960 году и Сенат, и Палата Представителей штата переехали во вновь построенные по соседству здания, а освободившиеся помещения в собственно Капитолии были отданы музею истории Аризоны.
Вобщем получается, что Капитолия, как такового, в Аризоне нет. Имеется лишь зарегистрированное, как Национальный памятник, здание, которое в течение почти полувека служило аризонским Капитолием. Вопрос о возведении нового здания до сих пор не решен.

Несмотря на такое несколько разочаровывающее открытие, с чистой совестью могу сказать, что зеленый город Феникс, возникший среди песков одной из самых крупных и жарких пустынь Северной Америки - Соноры, оставил в моей душе самые приятные и теплые во всех отношениях воспоминания.