В ранней юности я очень увлекался географией, потому что во мне жила страсть к путешествиям. А так как иного способа путешествовать за пределами бывшего СССР, кроме как по географической карте просто не существовало, то я любил, вглядываясь в очертания далеких стран и континентов, бродить в мечтах тропами Патагонии вслед за детьми капитана Гранта, искать в тропических морях Остров сокровищ, следуя за героями Стивенсона или пробираться в африканских джунглях вместе с Ливингстоном на пути к таинственной Замбези, чтобы неожиданно увидеть невероятную феерию гигантского водопада и назвать его в честь королевы Виктории.

Но вот теперь, живя в Америке, я получил, наконец, возможность утолить свою страсть к путешествиям, чего искренне желаю и всем моим бывшим согражданам. Ведь, без сомнения, в душе каждого человека живет любовь к познанию нового и неизведанного, желание увидеть чужие страны, полюбоваться старинными и современными городами, подышать чистым горным воздухом или побродить по берегу моря-океана.

Недаром еще у древних римлян существовала поговорка: «Via est vita» – «Дорога - это жизнь». А продолжением и развитием этой мысли является утверждение, что путешествия продлевают жизнь. Я всегда был с этим целиком согласен. Следуя этой максиме, я начал путешествовать по городам и весям Западного Полушария, но в первую очередь, конечно, по Соединенным Штатам Америки – великой и огромной стране, в которой есть не только замечательные по красоте города, но и совершенно необыкновенные, уникальные творения природы. Поездки в такие места являются для меня самыми привлекательными. Вобщем пока ходишь, надо ездить! – как заметила поэт и писатель Людмила Давидович.

Книга, которую вы держите в руках, - это путевые заметки о самом захватывающем и интересном из того, что удалось увидеть автору в дальних путешествиях и ближних поездках, совершенных на протяжении нескольких лет.

Книга содержит шестьдесят очерков, иллюстрированных фотографиями, и рассчитана на широкий круг читателей.

В Нью-Йорк я влюбился почти сразу после приезда в этот город. Но оценить его красоту, привлекательность и необычность я смог только после того, как однажды уходя с работы в Американском Музее Естественной Истории, не спустился из здания прямо в метро, как делал это обычно, а вышел на улицу, решив прогуляться. Была весна, и мой путь проходил через Центральный парк. Там было так необыкновенно красиво, оттуда столь прекрасными казались нью-йоркские небоскребы, что я буквально заболел этим городом. С тех пор я всегда после работы проходил 15-20 кварталов пешком. Мне на глаза попадалось множество замечательных памятников, однако мало кого из людей, запечатленных в бронзе, я знал. И вот, запоминая их имена, я стал обращаться за разъяснениями к моим американским коллегам. К своему удивлению я обнаружил, что и они зачастую не могли сказать, чем прославился тот или иной человек, памятник которому стоит в Нью-Йорке. Что уж говорить о людях, которые приехали сюда недавно? Вопросы копились, а ответов не было. И я отправился в библиотеки разыскивать интересующие меня сведения там. Ну, а когда я стал подрабатывать гидом и водить группы по Нью-Йорку, Вашингтону и Бостону с окрестностями, на Ниагару и Пальчиковые озера, в английскую и французскую Канаду, то мне пришлось основательно изучить историю Нью-Йорка, Соединенных Штатов Америки и Канады.

Итоги своих наблюдений и изысканий я оформлял в виде небольших статей и отдавал их в нью-йоркские русскоязычные газеты – «Новое Русское Слово», «В Новом Свете», «Русский Базар», «Русская Реклама», в «Панораму», издающуюся в Лос-Анжелесе, и в некоторые другие. За прошедшие годы накопилось около пяти сотен публикаций. Теперь я решил собрать некоторые из них под одной обложкой.

Здесь представлены зарисовки, короткие наблюдения жителя Нью-Йорка, который неравнодушен к его истории, к его улицам, домам и памятникам, к его паркам, скверам, садам и выставкам. Кое-что из жизни великого города мне удалось увидеть. Я часто заглядывал на те улицы и улочки, на которые никогда не водят туристов, и находил там много интересного и неожиданного. Об этом и есть моя книга. Пока только об одном из его районов – Бруклине. Каждая статья сопровождается фотографией.

Столица Аризоны город Феникс встретил нас легким дождичком. Однако, небо недолго хмурилось, вскоре выглянуло солнце. Знакомство с городом мы решили начать с его центра и, конечно, с Капитолия. По пути туда мы побродили по улицам столицы. Феникс – большой город, полуторамиллионник, но он уютен, зелен, опрятен и чист. Ранним утром на улицах почти не было людей, впрочем и машины тоже не сновали туда-сюда. Как ни странно, стояла провинциальная тишина, в воздухе были разлиты благостность и умиротворение.

Неспеша гуляя по умытым дождичком городским бульварам, мы набрели на великолепное современное здание нового Сити Холла, около которого на невысокой каменной пирмидальной тумбе была изображена птица Феникс – символ города.

На улицах попадались высокие бутылочные деревья, усыпанные крупными лиловыми цветами, но особенно много было апельсиновых деревьев, ветви которых буквально гнулись под тяжестью созревших плодов. Апельсины-паданцы во множестве валялись на траве газонов. На них мы не позарились, но, сознаюсь во грехе, сорвали парочку этих южных неженок. К сожалению, внешне очень аппетитные золотистые плоды оказались совершенно несъедобными. За проступок мы были наказаны довольно стойким горьким вкусом во рту.

Отплевываясь после отведанных апельсинов, мы вышли на обширную площадь перед Капитолием, которая называется Wesley Bolin Memorial Plaza. По сути она представляет собой городской парк и является местом общественных митингов и встреч. Эта площадь, названная в честь губернатора Аризоны Уэсли Болина, входит в состав большого правительственного молла, на котором размещено около тридцати различных памятников, монументов и мемориалов.

И первое, на что мы обратили внимание, была великолепная бронзовая конная статуя Эусебио Франсиско Кино. Он родился в 1645 году в небольшом итальянском городке, который тогда входил в состав Австрийской империи. Кино получил религиозное образование в Баварии и после возведения в сан католического священника был отправлен в качестве миссионера в Новую Испанию, в те места, где сейчас находится северный мексиканский штат Сонора и южная часть американской Аризоны. Там-то отец Кино и прославился своей миссионерской деятельностью, обратив многие местные племена в христианство.

Однако, он занимался не только распространением христианской религии. Кино был также астрономом, математиком, высококвалифицированным картографом и неутомимым путешественником. Верхом на лошади он объездил территорию в 130 тысяч квадратных километров, постоянно проводя картографические съемки. Этот священник, а по совместительству ученый, первым создал достоверную карту Калифорнийского залива и доказал, что Нижняя Калифорния является не островом, как полагали ранее, а участком суши, соединенным с северо-американским материком. Во время многочисленных экспедиций, пользуясь талантом ладить с местными племенами, он обучил индейцев приемам земледелия, одновременно раздавая им семена и скот. В итоге из 20 голов крупного рогатого скота, привезенного из Европы, за годы его жизни общая численность поговловья достигла семидесяти тысяч. Недаром его называли первым ковбоем. В этом смысле Эусебио Кино сделал очень много для местных индейских племен. Он выступал также против принудительного труда коренных жителей на испанских серебряных рудниках, из-за чего у него возникали конфликты с колониальными властями.

В августе 1967 года мекскиканским штатом Сонора соседнему американскому штату Аризона была подарена, изваянная мексиканским скульптором Хулианом Мартинецом, конная статуя Эусебио Франсиско Кино в память о его цивилизаторской деятельности в этих местах. С тех пор она и стоит на главной площади Феникса.

Написать обо всех памятниках и монументах, расположенных на площади, в короткой статье нет никакой возможности. Но еще о двух скульптурных композициях я не могу не упомянуть.

Сначала о Мемориале в честь индейцев из племени навахо, участвовавших во Второй мировой войне в составе американской армии на основе программы «The Navajo Code Talkers». На постаменте из черного гранита в бронзе запечатлен индеец в полной боевой выкладке военнослужащего американской армии, передающий в момент сражения оперативную информацию с поля боя.
Программа, название которой можно перевести, как «Секретные переговорщики навахо», была принята к реализации в сентябре 1942 года по предложению Филипа Джонсона. Он был сыном миссионера, жившего среди индейцев племени навахо. Филип, проведший детство и юность в резервации, бегло говорил на языке навахо. Он считал, что использование этого языка для переговоров по радио или телеграфу может гарантировать их секретность. Дело в том, что язык индейцев навахо был в то время бесписьменным, на нем не существовало ни одного документа, и для постороннего уха он был совершенно неразборчив и непонятен. В то же время он был достаточно богат, хотя и требовал изобретения новых слов или использования старых для обозначения военных терминов. Например, при упоминании о танках использовалось навахское слово «черепаха».
Идея была опробована в военно-морских силах США, когда на одном конце провода индеец передавал сведения о боевых действиях, переведенные им с английского на язык навахо, а его соплеменник, находящийся на другом конце линии, тут же переводил информацию обратно на английский язык. При этом было доказано, что получение информации таким способом занимает значительно меньше времени, чем ее кодирование, а затем раскодирование с помощью общепринятых криптографических средств.

После успешных испытаний решено было призвать в американскую армию до двух сотен носителей языка навахо для участия в секретной программе.
Индейцы были посланы на тихоокеанский театр военных действий, где блестяще справились со своей задачей. Не было установлено ни одного случая, когда переданная ими информация была бы расшифрована. Достижения индейцев навахо были отмечены специальным Сертификатом Президента Соединенных Штатов, а сами они, благодря своему партиотизму и мужеству, завоевали признание и уважение всего американского народа.

И, наконец, коротко о Мемориале, посвященном линкору «Аризона» военно-морского флота США, затонувшему 7 декабря 1941 года в Пёрл-Харбор на Гавайях после японской атаки.
Мемориал представляет собой композицию из мачты военного корабля с американским флагом наверху и одного из его громадных якорей, установленных на высоком круглом основании. По обе стороны от мачты на флагштоках развевеются флаги штата Аризона и города Феникса.
Во время нападения японцев на Пёрл-Харбор, в «Аризону» попали четыре мощные авиабомбы, которые пробили несколько палуб и носовые отсеки, где хранились запасы снарядов и горючего. Из-за этого произошел страшный взрыв, расколовший корабль на две части. Линкор затонул в считаные минуты. Погибли более тысячи ста моряков, находившихся на его борту.

В 60-х годах прошлого века на Гавайях в память о трагических событиях декабря 1941 года был сооружен большой мемориальный комплекс, центральное место в котором занимает линкор «Аризона». По установившейся традиции туда приезжает каждый вновь избранный призидент США, чтобы почтить память погибших американских моряков, летчиков и гражданских лиц.

Всем посетителям Мемориала рассказывают легенду, которую называют «Слёзы линкора „Аризона“». По странному стечению обстоятельств из машинного отделения затонувшего корабля на протяжении многих лет по капле просачивается масло, расплываясь по воде радужным пятном. Считается, что так линкор плачет по своему экипажу.

В Фениксе памятник погибшему боевому кораблю, носившему имя штата Аризона, достаточно скромен, но его нахождение здесь мне представляется вполне естественным и оправданным.

Ну, а теперь можно сказать несколько слов и о Капитолии штата Аризона. Я недаром оставил это на самый конец своего повествования, потому что и сказать-то особенно нечего. Я бывал во многих столицах американских штатов, в том числе, например, в городе Манпильер – столице Вермонта, где проживает чуть более восьми тысяч человек, но даже там Капитолий произвел на меня большее впечатление.

Аризонский Капитолий представляет собой скромное трехэтажное, не очень большое здание, украшенное покрытым медными листами ребристым куполом, на самом верху которого установлена женская фигура, образцом для которой послужила знаменитая древнегреческая скульптура крылатой богини Победы – Ники Самофракийской.

Само здание было построено, в основном из местных материалов – песчаника и гранита, в 1901 году про проекту архитектора Джеймса Гордона для территориальной легислатуры. Когда в 1912 году Аризона получила статус штата, это здание стало Капитолием. По первоначальному проекту оно дожно было выглядеть значительно более массивным и внушительным, однако из-за нехватки денежных средств проект пришлось сильно урезать.

Справедливости ради надо отметить, что еще в 1960 году и Сенат, и Палата Представителей штата переехали во вновь построенные по соседству здания, а освободившиеся помещения в собственно Капитолии были отданы музею истории Аризоны.
Вобщем получается, что Капитолия, как такового, в Аризоне нет. Имеется лишь зарегистрированное, как Национальный памятник, здание, которое в течение почти полувека служило аризонским Капитолием. Вопрос о возведении нового здания до сих пор не решен.

Несмотря на такое несколько разочаровывающее открытие, с чистой совестью могу сказать, что зеленый город Феникс, возникший среди песков одной из самых крупных и жарких пустынь Северной Америки - Соноры, оставил в моей душе самые приятные и теплые во всех отношениях воспоминания.

Вообще-то Канкунов по моему личному опыту существует два: один парадный, яркий, нарядный, ухоженный - для гостей, а другой серый, небогатый, даже затрапезный - для местных жителей. Первый – это так называемая Зона отелей (Zona Hotelera), расположенная, на соединенном с сушей мостом, узком и длинном острове, по обе стороны от которого раскинулось приветливое море с водой, переливающейся на солнце всеми оттенками от небесно-голубого до синего цвета. Вдоль морского побережья, отделенные друг от друга центральной транспортной артерией, выстроились оригинальные по архитектуре, модерновые, высокие здания резортов и отелей, окруженные пальмами, цветущими тропическими деревьями, кустарниками и яркими клумбами.

Между отелями густо вкраплены торговые центры, клубы, бары, рестораны и кафе. Все это сооружено и предназначено для туристов, и это далеко не весь Канкун.

Описывать Zona Hotelera я не стану, так как уверен, что очень многие из наших читателей видели все это своими глазами. Но вот непарадную часть города, те улицы и кварталы, где живут мексиканцы, занятые в туристическом бизнесе, (а другого в Канкуне практически нет), я думаю, посетили немногие. Сужу об этом по реакции ресепшенистов, когда спросил у них на front-desk нашего отеля, как можно попасть в административный центр Канкуна, чтобы заглянуть в какой-нибудь городской музей. Ресепшенисты к такому простому вопросу оказались совершенно неготовыми. Все они были прекрасно осведомлены о том, как проехать на автобусе к shopping malls, но где расположен офис мэра, а тем более музеи, они не знали. Стали озадаченно переспрашивать друг у друга, где у нас музей и есть ли он, но никто ничего припомнить не смог.

В конце концов мне с женой и детьми посоветовали отправиться на автобусе до парка Palapas, дескать, где-то там и должен быть административный центр города. Выбора у нас не было, и мы поехали в указанном направлении.

Проезд в городском автобусе стоил 6,5 песо с человека, что в пересчете на курс доллара (середина марта 2009 года) равнялось примерно 45-ти центам. Ехали мы минут двадцать, потом вышли и разыскали парк, где над растительностью преобладали торговые палатки, между которыми шныряли, играли и катались на велосипедах разновозрастные дети под надзором сидящих на лавочках родителей. Один из них, немного говоривший по-английски, и подсказал нам, где находится городской муниципалитет.

Городская управа оказалась расположенной на довольно шумной и безликой, застроенной 1-2-3-х этажными домами, транспортной магистрали, идущей параллельно одной из сторон парка. Очень скромное двухэтажное здание муниципалитета с арочной галереей вдоль фасада было отодвинуто немного вглубь улицы, так что перед ним образовалась небольшая пустынная площадь. У ее края, примыкающего к правому крылу здания, стоял монументальный, высотою приблизительно метра в три с половиной, памятник национальному герою Мексики Бенито Хуаресу, глядя на который ни за что нельзя было предположить, что этот мужчина в реальной жизни имел рост всего 135 сантиметров. Выходец из бедной индейской семьи, принадлежавшей к племени сапотеков, он сумел получить юридическое образование. С молодых лет Бенито принимал самое активное участие в политической жизни своей страны, отстаивал ее независмость, бывал во власти, занимая высокие посты в правительстве, спасался за границей от преследований своих противников. В 1868 – 1872 годах Хуарес был президентом Мексики. Очень маленький рост не помешал ему войти в число известных мировых лидеров. Более того, в честь мексиканского героя Бенито Хуареса получил свое имя будущий итальянский дуче Муссолини.

Недалеко от здания муниципалитета Канкуна в центре круговой дорожной развязки стоит Монумент истории Мексики. Он представляет собой три больших белых бетонных блока, по форме похожих на мачете, укрепленных стоймя в виде пирамиды, которая окружена такими же, но более низкими треугольными и трапециевидными блоками. Все их наружные поверхности украшены барельефами выдающихся мексиканцев и цитатами из их высказываний.

Больше ничего интересного или запоминающегося ни в центре города, ни на прилегающих улицах мы не увидели. Никакого музея мы не нашли.

На следующий день у нас была запланирована поездка в Чичен-Ицу. Рано утром мы погрузились в ВЭН и под руководством нашего гида Луиса Ортица - пожилого мужчины с чисто европейской внешностью отправились в путь. За рулем сидел индеец-майя Педро. Оказалось, что майя – это не самоназвание народа. Сами себя они называют словом, напоминающим по звучанию что-то вроде «итца». Точно я, к сожалению разобрать не смог.

Ехали мы примерно два часа по новой дороге, которая минует все индейские поселки. Только в городишке Piste она идет по старому «руслу». Это уже совсем рядом с Чичен-Ицей. День выдался жарким, гид был очень скучным и занудливым, полдороги спал, заслоняя мне поникшей набок головой вид из переднего окна.

Пару раз, когда мы ехали через джунгли, он просыпался, чтобы обратить наше внимание на одиночные, совершенно лишенные листьев, деревья, заметно возвышавшиеся над относительно низкорослым лесом. Голые деревья казались иссохшими скелетами на фоне густой зеленой массы молодого подроста, кустов и лиан. По словам мистера Ортица над здешними джунглями несколько лет назад пронесся сильный ураган, и хотя многие высокие деревья устояли, с них была полностью сорвана листва, и они засохли.

В Чичен-Ице я уже бывал раньше. Но по-прежнему сооружения этого одного из главных церемониальных, культовых, религиозных и коммерческих центров государства майя впечатляют – и высоченная ступенчатая, посвященная верховному божеству майя пернатому змею Кукулькану, пирамида, на которую теперь запретили туристам взбираться, так как 3 года назад с нее сорвалась и разбилась какая-то женщина, развалины храмов, дворцов и стадион для ритуальной игры в мяч. Обо все этом я уже писал раньше и не хочу повторяться.

Сейчас же мне хочется рассказать об особых колодцах, называемых здесь словом cenote, происходящим от майянского понятия, означающего «дыра в земле». Известковые породы, их которых сложен Юкатан, легко поддаются эрозионному воздействию воды, в результате чего такие «дыры», заполненные пресной водой, тысячами встречаются на территории полуострова. Многие из них соединены между собой системой подземных рек. Культура майя накрепко связана с сенотэ. Коренные жители использовали их в качестве источников пресной воды, так как обычных рек на полуострове практически нет. Естественные колодцы были также местами религиозных церемоний. Многие из них считались священными, как, например, сенотэ около Чичен-Ицы. На дне этого естественного колодца диаметром в 65 метров находили ювелирные изделия и человеческие кости.

Некоторые колодцы, как, например, находящийся на дороге между Чичен-Ицей и городком Вальядолид, Ик Кил, используются в качестве прекрасных мест для купания, другие хороши для ныряния и плавания с трубкой и маской, а третьи доступны только для спелеологов.
Сенотэ Ик Кил, куда мы заехали на обратном пути, оказался очень глубоким круглым провалом в земле, на дне которого плескалась бутылочного цвета, местами заросшая пленкой водорослей, вода. Сверху в колодец свешивались длиннющие, похожие на толстые канаты, воздушные корни деревьев, плотной зеленой стеной окружившие гулкую земную впадину. Когда я, стоя у загородки, заглядывал в ее полумрак, разрезаемый редкими вспышками отраженных от воды солнечных бликов, у меня возникло впечатление, что я вижу перед собой след деятельности доисторических космических пришельцев, которые просверлили огромным буром дырку в земле, забрали керн с собой, а оставшаяся очень глубокая, идеально круглая, вертикальная скважина с течением времени наполовину заполнилась водой.
Из всей нашей компании только я решился искупаться в этом колодце, где расстояние до воды было меньшим, чем от ее поверхности до дна. Мне пришлось довольно долго спускаться по вырубленным в известковой скале каменным ступенькам, и по дороге я внутренне поёживался от предстоящей необходимости окунуться в ледяную воду. Однако отступать было поздно, и я решительно вцепился в перекладины короткого трапа, грубо сколоченного из толстых, скользких от воды и времени, жердей.
В воде была лишь одна ступенька, так что на раздумывание времени не было: или прыгай, или вылезай, так как трап все время был занят спускающимися и поднимающимися из воды людьми.
Вода оказалась на удивление приятной, не ледяной, как я ожидал, очень чистой, прозрачной и пресной. Вокруг, не обращая внимания на людей, сновали довольно крупные пестрые рыбины, в том числе ярко-красного цвета. Экзотики добавляли серо-коричневые, веревкоподобные воздушные корни деревьев, концы которых уходили в воду. Было шумно и гулко, как в пустой бочке. Для меня купание в сенотэ стало запоминающимся приключением.
На обратном пути наш гид Ортиц пожаловался, что весь остров около Канкуна, превращенный в Zona Hotelera, сплошь застроен, и теперь простым мексиканцам нет возможности попасть на пляж, так как им запрещен проход через отели. В ответ я поинтересовался у него, сколько местных жителей занято на работе в туристическом бизнесе. Луис ответил, что, например, практически все население города Piste занято именно этим. Я хотел было напомнить старому брюзге, что и он, благодаря туристам имеет работу, но не стал этого делать. Около Канкуна еще много свободных пляжей, но Луису хочется поплавать именно там, где построены резорты. Всегда находятся люди, видяшие во всем только минусы и готовые забыть о том, что десятки, а то и сотни тысяч сограждан нашли работу и возможность нормального существования, отдав частичку пустовавших до этого земель во временное пользование туристам.
А пляжи вокруг отелей, как и все другие в этих местах, действительно хороши. На следующее утро после поездки в Чичен-Ицу я пришел на песчаный берег, выбрал лежак и улегся на спину. По голубому небу плыли белые облачка, постоянно меняя свою форму. Получилось так, что сбоку в поле моего зрения оказался угол нашего девятиэтижного отеля, завершающийся закругленными балконами. И мне казалось, что я лежу на острове, и слева от меня раскинулся песчаный пляж, а справа в небесную даль среди белых бурунов медленно плывет белоснежный лайнер. Странное чувство.
Ах, праздничный, парадный, распрекрасный, развеселый Канкун-канкан! В резорте, где мы жили, каждый вечер выступали с концертами разные артистические группы: инструментальные ансамбли, исполнявшие мексиканские песни, и танцевальные коллективы. Два представления мне понравились больше всего. Первой была группа, показавшая танцы индейцев майя. У танцоров обоего пола были красивые фигуры и очень привлекательные наряды, особенно головные уборы. Танцы были своеобразны, вроде миниспектакля «Охота на оленя», в конце которого я испытал чувство жалости к несчастному животному, а не порадовался за успех охотников. Потом была показана сцена человеческого жертвоприношения, когда ударом каменного ножа в сердце была убита девушка. На меня это эмоционально сильно подействовало. Необычна была и музыка - флейты и ударные с трещотками. Вообще все представление было немного потусторонним и мистическим.
Вторым был концерт группы артистов, исполнявших танцы разных народов и эпох. Начали они свое выступление с рок-н-ролла, а закончили разудалым канканом. Канкун- канкан- капкан. Капкан потому, что хотя бы единожды побывав в этом городе, попадаешь в капкан его обаяния, и в этот курортный рай хочется возвращаться снова и снова.

По пути попадались и другие удивительные информационные транспаранты, которых я раньше нигде не встречал. Например, большие прямоугольники с надписью «Zero visibility possible», несколько раз предупредили нас о том, что в этих местах можно попасть в такую песчаную бурю, при которой видимость будет равна нулю. Но на наше счастье погода стояла хорошая, ветра почти не было, по голубому небу плыли легкие облачка, воздух был прозрачен и чист, и вокруг до самого горизонта расстилалась необъятная ширь.

Через час езды по безлюдной пустыне, мы добрались до городка Деминг, в котором, к нашему удивлению, обнаружился маленький музейчик. Он примостился у самой дороги, где за сетчатой металлической загородкой стояли паровоз и два вагона, с выведенной на них белой краской названием железной дороги, по которой они курсировали в тридцатых годах прошлого столетия: «Southern Pacific». Музейный экспонат своими формами и размерами напомнил мне советский пассажирский паровоз «Иосиф Сталин», который я много раз видел в юности, так как жил близко от железной дороги. На меня нахлынули ностальгические воспоминания, и мы остановились.

В музее скучали три женщины. Одна из них вручила нам брошюрку о своем городе и стала рассказывать про главные экспонаты, особо подчеркнув легким выпучиванием глаз то невероятное обстоятельство, что в пассажирских вагонах того времени в туалете была простая дырка в полу, прикрытая крышкой. Когда нужно было воспользоваться этим туалетом, крышку просто сдвигали в сторону, и люди справляли малую и большую нужду прямо на железнодорожные пути. – Вы можете в это поверить!? - патетически воскликнула она. Я сделал понимающее лицо, но подумал, что легко могу в это поверить, так как сам уже будучи достаточно взрослым человеком пользовался таким туалетом в советских поездах. Но говорить об этом я ей не стал.

Еще примерно через три часа езды по пустыне Сонора мы достигли восточной части Saguaro National Park.

Сначала несколько слов о том, что такое сагуаро. Так называют древовидные кактусы, которые способны вырастать до восемнадцати-двадцати метров в высоту, что при отсутствии боковых выростов у экземпляров моложе 65-75 лет делает их похожими при рассматривании издали на телеграфные столбы. После этого возраста на сагуаро появляются боковые выросты, превращающие их в громадные живые канделябры. Крупные белые цветы, распускающиеся ночью на этих «канделябрах», опыляются в основном летучими мышами, которые питаются их нектаром. Живут сагуаро в среднем 150-175 лет, а иногда и дольше. Плоды их съедобны. Эти уникальные растения встречаются в достаточно ограниченной зоне, являясь эндемиками пустыни Сонора. Кактусы строго запрещено вырубать и даже строительные работы и прокладка дорог проводятся с таким расчетом, чтобы не повредить эти зеленые столбы.

До посещения парка я думал, что эти столбо-деревья, как я бы их назвал, растут далеко одно от другого, являясь некими одиночками среди окружающих их зеленых собратьев. На самом же деле это оказалось совсем не так. Древовидные кактусы сагуаро могут расти очень густо, образуя своеобразный, ни на что другое непохожий лес, в котором нет тени. У меня даже мелькнула мысль, что если вместо сагуаровых столбов поставить по сосне, получился бы хороший сосновый бор.
Однако, между сагуаро и соснами есть только то общее, что и те и другие обладают иголками, имеющими листовое происхождение, но выполняющими разные функции. Стволы и все ветви древовидных кактусов продольно гофрированы. Своей правильной ребристостью они похожи на слегка расправленные меха аккордеона. В сухое время года усаженные ровными рядами колючек ребра на кактусах особенно хорошо выражены – «меха» почти сжаты, хоть и не до конца. В сезон дождей сагуаро усиленно впитывают воду, их «меха» раздвигаются, и ребра сглаживаются. Такие «разжиревшие» на воде кактусы легко переносят долгое отсутствие дождей в засушливом климате пустыни Сонора, где они прекрасно себя чувствуют. На многих кактусах были видны дупла в виде небольших округлых черных отверстий, иногда по нескольку штук на одном растении.

В любом случае кактусовый лес выглядит, по моему мнению, фантастически. Временами мне казалось, что я брожу не среди кактусов, а меж яйцеголовых космических пришельцев из одноименной американской кинокомедии. Их огромный десант по ошибке или недоразумению случайно высадился когда-то в пустыне на юге Аризоны. Новоприбывшие разбрелись в разные стороны и осознав, наконец, случившееся, застыли на какое-то время на месте. Упираясь своими длинными нелепыми головами в небо и глядя вокруг черными дырочками глаз, они сосредоточенно раздумывали над тем, как им выбраться отсюда и вернуться на родную планету. Их короткие боковые отпочкования были воздеты к небу, словно руки в молчаливой мольбе. А один «яйцеголовый» был особенно выразителен: у него два отростка были, как обычно, направлены вверх, а третий, похожий на загнутый крючком нос, уныло свешивался вниз. Вообще же этот народец отличается той особенностью, что у наждого из его представителей может вырасти разное количество «рук», кому как повезет. Кто дольше проживет, у того и «рук» будет больше.

В кактусовом лесу, как и в любом другом, существует подлесок. Здесь он состоит из невысоких деревьев, разнообразных кустарников, трав и, конечно же, многочисленных, непохожих друг на друга по размерам и форме кактусов и кактусят.

Об одном из здешних деревьев надо сказать особо. По-испански его называют Palo verde, а по-английски Green Stick, то есть зеленая палка. И недаром. Гладкая кора на стволе и всех ветках этого дерева из семейства бобовых имеет насыщенный зеленый цвет. Palo verde является деревом штата Аризона. Так вот гигантский кактус сэгуаро в детском и юношеском возрасте очень нуждается в защите этого своего земляка. В его тени молодые проростки кактуса находят защиту от палящих лучей солнца и любителей полакомиться его мякотью, вроде обитателя аризонских пустынь чернохвостого зайца. Недаром Palo verde называют «деревом-няней». Под присмотром этой «няни» растут и некоторые другие кактусы. Коренные жители этих мест - индейцы, издревле перемалывали сушеные семена зеленого дерева в муку и готовили из нее каши и лепешки.

Гуляя меж живых причудливых канделябров и зеленых деревьев, мы остановились в одном особенно привлекательном месте, где росло множество мелких кактусов, похожих на колючие выводки ежей. Но именно там мы наткнулись на табличку с предупреждающей надписью о том, что здесь во множестве летают очень агрессивные африканизированные пчелы. Сообщалось, что у ужаленного человека могут возникать тяжелые аллергические реакции и категорически не рекомендовалось прихлопывать этих насекомых, так как запах раздавленной пчелы привлекает ее соплеменниц, что может только усугубить ситуацию. В случае пчелиной атаки необходимо спрятаться в машине, закрыв все окна и вентиляционные отверстия. К счастью для нас мы оказались в этом месте поздней осенью, когда пчелы попрятались до наступления весны. Ни их, да и других насекомых видно не было, хотя стояла теплая солнечная погода.

«Ежиные выводки» уютно устроились среди зарослей кактуса, называемого чойя. Существует множество видов этого кактуса, но обычно кустики чойи достают по грудь человеку среднего роста, хотя бывают и выше, и похожи на скрепленные концами бугристые, длиною в палец-полтора, густо усаженные тонкими длинными иглами, палочки. Этакие связки колючих сосисок, торчащих в разные стороны. На свободных концах этих «сосисок» вырастают желтые плодики. Зная, что в Мексике местное население использует их в пищу, я захотел сорвать один. Сын взялся мне помогать. Я, из-за невероятной колючести кактуса, бросил это занятие на полпути, а он все-таки открутил. Но оказывается на этой чойе помимо больших колючек есть еще микроколючки, которые впились сыну в пальцы, причиняя саднящую боль. Потом он очень долго их выколупывал, но все так и не извлек. После этого случая мы дали чойе свое собственное название – кактус зловредный.

Но не для всех он таков. На одном из его кустов мы нашли гнездо кактусового крапивника. Эта относительно небольшая птичка с пестрым черно-белым опрением, украшенным ржаво-коричневыми пятнами, является наряду в цветком гигантского кактуса сагуаро одним из символов штата Аризона. Крапивники вьют гнезда между веточек чойи, умело используя невероятную колючесть этого растения себе на пользу. Под защитой его иголок они выводят птенцов, а сами при этом остаются невредимыми.
В Saguaro National Park мы пробыли до наступления сумерек. Зачарованное царство яйцеголовых провожало нас багровым закатом.

Мама сохранила все его письма. Какой это был мудрый поступок! Теперь я, перебирая письма, которые знаю почти наизусть, могу снова прикоснуться к тому суровому времени и оценить подвиг людей, сражавшихся на фронте и трудившихся в тылу, чтобы победить страшного и безжалостного врага.

Как тут не вспомнить слова участника Великой отечественной войны, известного драматурга Виктора Розова, которые он написал в своей книге воспоминаний «Удивление перед жизнью» по поводу фронтовых писем и писем от друзей: «Жаль, что я не сохранил их. Возможности не было. По разным причинам. Как бы мне хотелось сейчас их перечесть! Нет, не сохранил не только в силу каких-то причин, но и по небрежности, по дикости, да, да, по нецивилизованности. Мы бережем какую-нибудь глупую вазу или тарелку, гудим пылесосом, сохраняя дурацкий ковер, и выбрасываем в мусоропровод, в печку, на помойку письма и всевозможные «ненужные» бумаги, которые должны составлять семейный архив, драгоценную вещественную память твоей жизни, потому что твоя жизнь началась с жизни твоего отца, деда и прадеда и будет продолжаться в твоих детях, внуках и правнуках. Если сейчас я нахожу какую-нибудь старую записку, театральную программу, пригласительный билет, то происходит нечто подобное тому, когда кто-то вдруг дунет в остывающий костер и из него вырвется яркое пламя и вмиг осветит в памяти минувшие мгновения жизни».

Как я с этим согласен! Замечательные слова. Правда, не со всем могу согласиться, что касается вещей. Иногда какая-нибудь старая тарелка, безопасная бритва или другая вроде бы ненужная в нашей нынешней жизни вещица может вызвать в памяти не меньше воспоминаний, чем сохраненное старое письмо. Конечно, не нужно быть Плюшкиным, но надо бережно относиться к простым вещам, с которыми связаны имена дорогих нам людей.

И вот я раскладываю перед собой солдатские письма-треугольники, открытки и прямоугольные конверты. В верхней части небольших стандартных листов бумаги, предназначавшихся для солдатских писем, которые при заклеивании складывались вдвое, чтобы получился конверт, всегда печаталась какая-нибудь картинка, например, портрет одного из выдающихся русских полководцев, и какое-либо изречение Сталина вроде: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!», или просто призыв: «Воины Красной Армии! Постоим за Родину, как стояли Суворов, Кутузов, Александр Невский!» Кроме того, на всех таких письмах стоял лозунг: «Смерть немецким оккупантам!» и текст - «воинское-бесплатное».

На всех письмах, доставленных адресатам, стояли печати полевой почты и штамп военной цензуры, о том, что текст письма проверен. Что ж, это было военное время. Вместо обратного адреса всегда указывался только номер полевой почты, и папа никогда не писал из какого города или села он отправил письмо. Это были секретные сведения.

Помимо портретов полководцев на открытках и конвертах изображались разные сцены из военной жизни. Например, под изображением скачущего на коне с саблей наголо кавалериста шла такая подпись: «Казак на Запад держит путь, казак не хочет отдохнуть». Это явное отражение эпохи Гражданской войны, когда кавалерия и тачанка решали исход боя.

Но мне дороже всего письмо с рисунком, изображающим концерт на передовой. Перед бойцами выступает певица, стоя на броне танка, а рядом идет текст:

В дыму, в огне военных дней
Нам песня, как винтовка, служит.
С веселой песней храбрый дружит,
И сердце открывает ей.

Дело в том, что мой отец был профессиональным музыкантом-скрипачом. На протяжении последних двух лет войны он служил во фронтовом ансамбле красноармейской песни и пляски пограничных войск и несчетное число раз участвовал в концертах на передовой.

Сохранилась открытка, датированная 18 февраля 1943 года, где папа пишет, что с этого дня ансамбль, в который его направили, начинает свою концертную работу. До этого папа служил в действующих войсках, участвовал в боях, где был дважды ранен.

- Подготовили новую программу, посвященную 25-й годовщине РККА, - пишет он и завершает свое коротенькое послание с фронта своеобразным извинением: «Вероятно я буду в поездках с письмами менее аккуратен, но все же постараюсь писать».

Через некоторое время в одном из выпусков фронтовой газеты «Чекист на страже» за 1943 год появилась статья старшего лейтенанта И. Семенова о том, в каких условиях давались концерты. Он пишет: «Две грузовых автомашины плотно прижатые друг к другу раскрытыми кузовами – сцена; доски, положенные на чурбаны и пни – сиденья для зрителей; широкая липовая аллея – театр. Это еще улучшенный, можно сказать «роскошный» вариант театра, в котором сегодня выступает концертная бригада ансамбля красноармейской песни и пляски пограничных войск нашего фронта. В каких только условиях ей не приходится работать». И несколько ниже: «Особо стоит отметить первую скрипку Леонида Рубина. Сольные выступления скрипача Рубина окончательно утверждают, что в лице его ансамбль имеет талантливого и трудолюбивого мастера». Вырезка из газеты с этой статьей хранится в нашем семейном архиве вместе с папиными письмами с фронта. Сохранилась и фотография того времени, где запечатлен момент подготовки к концерту на передовой летом 1943 года. Папа на снимке стоит в центре, как раз между грузовиками, и держит в одной руке скрипку, от которой виден только ее завиток, а в другой - пюпитр для нот.

Шло время, советские войска громили фашистов на всех фронтах, и вот наступило 9 мая 1945 года. Мне навсегда запомнились огромные толпы людей, которые пели, плясали и плакали от радости в этот день на Красном проспекте в центре Новосибирска.

- Победа! Победа! - неслось отовсюду. Я кричал вместе со всеми, но радость моя была отраженным светом от радости окружающих взрослых людей. Для меня победа тогда была чем-то отвлеченным, не совсем понятным.

Но вот наступил день, когда мы втроем – мама, я и сестричка, пошли встречать папу на железнодорожный вокзал в Новосибирске. Я узнал его сразу. Он стоял по пояс высунувшись из окна и широко улыбался. Он вернулся домой после почти четырех с половиной лет разлуки. Его призвали в армию 25 июня 1941 года, на третий день после нападения фашистов на СССР, а демобилизовался он в октябре 1945 года.

В первый же день после приезда мы отправились с папой в баню. Когда мы шли, он держал меня за руку и все время спрашивал у меня дорогу, а я с удовольствием ее показывал. Он притворялся, что забыл, куда надо идти, хотя в городе за время войны, конечно, ничего не изменилось, лишь все обветшало. Но он был горд, что у него подрос сын, который в свои шесть лет уже кое-что может. А я невероятно гордился тем, что иду с папой в мужскую баню.

Все годы до этого я ходил в женскую баню на улице Коммунистической вместе с мамой и сестрой. Мужчин в доме не было, а в квартире у нас было печное отопление. Дрова и уголь экономили, особенно зимой, поэтому о том, чтобы нагреть воды для купания в оцинкованной ванне, в которой мама стирала белье, речь идти не могла. А отправлять меня в мужское отделение было не с кем. Вот я и ходил в женское, что в те времена было обычным делом. Я любил мыться, так как в бане было тепло. Там можно было согреться и вдоволь наплескаться в горячей воде. Поход в баню был для меня праздником не имеющим ничего общего с какими-либо сексуальными переживаниями. Я был мал, и интерес к женщинам проявлял на чисто познавательном уровне. Правда, был случай, когда меня очень удивила одна девочка-подросток. У всех женщин были большие груди, я об этом прекрасно знал, и это не вызывало у меня ни интереса, ни любопытства. А у нее молочные железы только начали расти, и соски выступали в виде двух шишечек на плоской груди. Эти шишечки меня так удивили, что я помню их до сих пор.

Первое время после демобилизации папа очень часто брал меня с собой, когда ходил в военкомат, а потом оформлял документы для возвращения на свое старое рабочее место в оркестре. Только в те необыкновенные дни холодного сибирского октября, когда папа водил меня за руку по городу, я понял, что означало великое слово «Победа».

С тех пор минуло уже более 60-ти лет, моего отца давно нет в живых, но то невероятное ощущение счастья, которое переполняло мое детское сердце после возвращения папы с войны, я не забуду никогда.

У нас дома в Новосибирске было большое старинное зеркало в резной деревянной раме с разными завитушками и полочками в виде узеньких ступенек. Однажды зачем-то его сняли со стены и поставили на комод. Я влез на комод, а потом по приступочкам на зеркало и любуясь собой сочинил стишок:

Боря - умник, Боря – гений,
Боря – светоч всех учений.

В то время я еще в школу не ходил. Но про гения всех времен и народов слышал по радио каждый день. Мне тоже хотелось быть гением.

У Пейсахова

В наши дни в Нью-Йорке, я думаю, очень трудно, если не бесполезно, пытаться найти фотоателье, куда можно было бы прийти всей семьей, чтобы сделать обычный снимок на память. Теперь в таких заведениях трудятся профессионалы, работы которых стоят достаточно дорого, поэтому к ним обращаются исключительно по каким-то очень важным семейным торжествам. Для запечатления ежедневных ситуаций и событий сейчас у всех есть цифровые камеры, с помощью которых можно нащелкать уйму, правда, любительских фотографий.

Однако, я хорошо помню время, когда различных фотоателье или просто фотографий в городах страны нашего прежнего проживания было достаточно много. Другое дело, что в таких фотосалонах, как они позже стали называться, далеко не всегда работали профессионалы, часто там сидели просто не очень умелые ремесленники и даже халтурщики. По этой причине фотографироваться ходили к одному и тому же мастеру, профессионализм которого был проверен и подтвержден годами его работы. Когда мы жили в Новосибирске, вплоть до нашего отъезда в Среднюю Азию в 1960 году, мы всегда, желая сняться на память, ходили только в фотографию к Пейсахову, который был настоящим мастером своего дела.

У меня в памяти остался образ пожилого человека с усами, который рассадив нас, спешил к большой, установленной на треноге, фотокамере, чтобы заглянуть туда, прикрыв голову черной матерчатой накидкой. Потом быстро подходил к нам снова, менял поворот и наклон головы у одного, пересаживал другого, подкладывал подушечку под третьего, самого маленького, переставлял светильники и двигал маленький белый экран. Затем снова шел к аппарату и убедившись, что все рассаждены композиционно правильно, вставлял в камеру кассету, поднимал в ней задвижку и с видом фокуснка снимал черный колпачок с объектива, театральным движением опускал его на уровень собственного живота и плавным круговым движением возвращал назад. Все! После этого мы могли расслабиться и через несколько дней забрать у Пейсахова отличные фотографии. Но это воспоминания более позднего времени.

А первое запомнившееся мне посещение фотографии Пейсахова, находившейся относительно недалеко от нашего дома на Сталинском проспекте напротив цирка шапито, произошло в июне 1943 года, видимо вскоре после дня рождения моей сестры. Ей тогда исполнилось 3 года, а я был на полтора года старше. Мама решила сфотографироваться с нами, чтобы послать снимок папе на фронт. К тому времени он не видел нас уже два года, и мы, конечно же, подросли и изменились.

Перед тем, как пойти фотографироваться, надо было приодеться. Я помню, как во время сборов завидовал сестре, когда ей завязали на голове бантик, и потребовал того же для себя. Но так как я был подстрижен под машинку, бантик не к чему было прикрепить. И тогда бабушка завязала мне ленточку на голове, протянув ее из-под подбородка за ушами на макушку. Но так бантик не смотрелся, и на этом основании меня убедили отказался от своей затеи. Однако настроение было испорчено.

Тем не менее все шло неплохо до тех пор, пока мы не пришли в фотографию. Не знаю почему, но я чего-то испугался и наотрез отказался сниматься. Мне казалось, что дядька с усами непременно сделает мне больно. Я устроил грандиозный рёв, чем изрядно напугал свою маленькую сестричку. Однако, она вела себя героически и не уронила ни слезинки. Видя это, и я немного успокоился и после долгих уговоров согласился, наконец, замереть на несколько мгновений перед страшным фотоаппаратом. Поэтому на фотографии мама так серьезна и напряжена. Она прижимает меня рукой к себе, чтоб я не дергался, а у моей маленькой сестрички испуганное выражение лица.

В наши дни вряд ли какого ребенка можно испугать ставшей банальной процедурой фотографирования, но в свое оправдание хочу заметить, что во времена раннего моего детства это было необычным, редким, непонятным событием, и потому могло вызвать неадекватную реакцию. Это факт и одна из примет того времени.

И еще. Если бы я не устроил тогда «концерта» в фотографии, то вполне вероятно это событие не осталось бы в памяти ни у меня, ни у сестры. А так она помнит наше посещение фотографии по сей день, несмотря на то, что тогда ей едва исполнилось 3 года. Нет, не зря я пролил у Пейсахова ручьи слез!

Отрывной календарь

Впервые я увидел отрывной календарь году, наверное в 1947-м, когда папа принес новую покупку домой. Я тогда учился во втором классе. Перед тем, как повесить календарь на стену, папа его просмотрел и отметил на соответствующих листочках даты наших семейных праздников: дни рождений и день своей свадьбы с мамой. Как только папа ушел, я принялся листать календарь, на каждой страничке которого была какая-нибудь картинка. Чаще всего это были портреты разных знаменитых людей – писателей, художников, композиторов, ученых и, конечно, партийных деятелей. Но были и странички с изображением мостов, зданий и с другими нейтральными картинками. И вот я с нетерпением открываю страничку 18 ноября – мой день рождения, и вижу на ней портрет М.В. Ломоносова, который родился 19 ноября 1711 года. Помню, как я был страшно огорчен тем, что место на страничке занято. А я так надеялся, что со временем сам займу на ней почетное место. Но тягаться с самим Ломоносовым мне представлялось невозможным. Единственно теплилась маленькая надежда, что он все же родился на день позже и сможет перебраться на свою страничку, освободив место для моего портрета.

Город на букву Н

Однажды, когда я учился в третьем классе новосибирской семилетней школы № 3, учительница предложила нам записать все города на букву Н, какие мы только сможем вспомнить. Первым в голову мне пришел, да и не только мне, конечно же, мой родной Новосибирск. Вторым был Новгород, а дальше дело застопорилось. Я надолго задумался и вдруг меня осенило – а самый большой город в Америке! Я знал, что название его состоит из двух частей, пишущихся через черточку. Но неожиданно возникла непредвиденная трудность, где эту черточку поставить. Посомневавшись некоторое время, я решительно написал Ньюй-Орк. Я не мог тогда и помыслить, что какое-то слово может начинаться на И краткое.

Нечто похожее было у меня и со знаменитым романом Сервантеса, о котором я услышал, задолго до того, как смог впервые взять книгу в руки. На слух его название я воспринимал, как «Донкий Ход». Значения слова «донкий» я не знал, но предполагал, что имеется в виду какой-то «хитроумный», «тонкий» ход неизвестного мне храброго разведчика в тылу врага. И был очень удивлен, когда позднее обнаружил, что книга называется «Дон Кихот».

Дорогая Валья!

Когда я учился в школе, классные собрания, проводимые по разным поводам, но обычно накануне какого-нибудь официального праздника, были рядовым явлением. Ни одно их них мне не запомнилось, за единственным исключением.

Это было в самом начале пятидесятых, когда я учился в пятом классе мужской семилетней школы № 3 города Новосибирска. Наша классная руководительница собрала нас для того, чтобы зачитать нам письмо, которое написал один наш соученик (имя его я забыл, но помню, что был он маленький и тихий) какой-то своей знакомой девочке. Эта девочка ему нравилась, об этом и было письмо. Вот его-то учительница нам и зачитывала. Начиналось оно с обращения: «Дорогая Валья!» Не знаю уж как там было написано, но учительница именно так произносила имя этой девочки. Все слушали и дружно смеялись. А сжавшийся в комочек мальчишка сидел, опустив голову, и не мог поднять глаза.

Не знаю почему это собрание врезалось мне в пямять на всю жизнь. Может где-то в глубине души, подсознательно, я чувствовал всю мерзостность происходящего, хотя отчетливо этого не понимал. Ведь мне тоже уже нравилась одна соседская девочка, правда, записочек я ей не писал.

Никто из нас тогда и подумать не мог, что читать чужие письма нельзя. Никого не заинтересовало, как оно попало к нашей учителке. И что же крамольного было в том письме? Что было плохого или противоестественного в том, что девочка понравилась мальчику? А нам это преподносилось, как позорное явление.

До чего же была гнусная жизнь в то время. До какой степени были извращены понятия добра и зла. И чему же нас учили в школе? Вскрывать чужие письма. Прилюдно плевать людям в душу. Смеяться над добрыми чувствами.

Игра в прятки

Мой папа любил поиграть со своим пятилетним внуком в прятки, а тот это дело обожал. Игра происходила дома, в гостиной, где стоял большой диван. Папа на нем лежал, а внук обычно прятался за плотной оконной шторой, которая не доставала до пола. Поэтому его ноги всегда хорошо были видны. И вот папа, лежа на диване начинал поиск.

- Так, ну-ка посмотрим под столом. Н-да, что-то там его не видно. Ага, значит он за шкафом! - «догадывался» дедушка, не вставая с места. Внук громко пыхтел за шторой, стараясь сдержать довольный смех.

- Как, и за шкафом его нет! – удивленно восклицал дедушка. Ну, тогда я знаю, ты в углу между сервантом и пианино, больше тебе негде быть! Все ты мне попался! Сейчас проверим.

- И тут его нет, - говорил он усталым голосом, засыпая. - Ну, ты меня загонял! Сдаюсь, выходи.

И внук с гиканьем и радостным хохотом выскакивал из-за шторы, любуясь эффектом своего неожиданного появления.

Затем игра повторялась снова, и внук опять на цыпочках, пока дед лежал с закрытыми глазами, скрывался за той же самой шторой.

Лось с лопатой

Второклассник Даня учился подбирать проверочные слова. Цветик – цветок, числа – число, мост – мосты, - зудил он.

- А какое проверочное слово можно найти для слова лопата? – вдруг задумчиво спросил он сам у себя.

- Лось! – не задумываясь ответила его младшая сестричка Лина, - слово лопата пишется через О!

Дядя Моня в Харбине

Это может показаться странным, но папин брат дядя Моня, которого я никогда не видел, потому что он погиб в 1937 году еще до моего рождения, занимает большое место в моих детских и особенно юношеских воспоминаниях. Вероятнее всего это произошло по той причине, что его судьба была незаживающей раной в истории нашей семьи. У нас дома сохранилось всего несколько его фотографий, причем все они были сделаны в середине 30-х годов прошлого столетия в китайском городе Харбин, когда дядя учился там в политехническом институте. Все они неважного качества, но некоторые из них я часто и подолгу рассматривал.

Сами отпечатки мы сделали с папой дома, где-то в начале 50-х годов с чудом сохранившихся, местами пожелтевших от времени, пленочных негативов размером 6 на 9 см.

Когда я смотрел на эти старые фотографии, где был запечатлен дядя Моня со своими друзьями, мне казалось, что я перемещаюсь в другой мир, который мне никогда не суждено увидеть. Я завидовал этим людям, хотя и знал горькую судьбу своего дяди. Я всматривался в лица, но еще больше в детали второго плана, желая разглядеть за ними приметы заграницы.

Вот дядя с неизвестной мне девушкой сидит на скамейке. Рядом стоит еще один неизвестный мне молодой человек в соломенной шляпе с низкой тульей и прямыми узкими полями. Дядино же канотье девушка держит на коленях, а у него в правой руке - ее веер. Они обменялись этими вещицами перед тем, как сфотографироваться, видимо желая подчеркнуть существующую между ними близость.

На заднем плане этого снимка кто-то случайно попавший в кадр стоит в белой рубашке или блузе около деревца, а еще дальше виден деревянный забор с четырьмя рядами горизонтальных перекладин. Вид у этого простейшего сооружения явно иностранный, потому что у нас в Новосибирске таких заборов не делали. Наши загородки обычно были с двумя перекладинами в верхней и нижней их частях. Больше ничего «иностранного» на этом фото, как впрочем и на другом, сделанном на какой-то спортивной площадке, я углядеть не мог.

Но вот на третьей, где дядя был снят в большой компании молодых людей, видимо, где-то на загородной даче, в объектив случайно попал край стола, на котором стояла странного вида большая виктрола. Этим словом у нас дома бабушка называла любой патефон.

И я всматривался в эту виктролу, в деревянные шезлонги, стул и скамью, на которых сидели девушки и их кавалеры, пытаясь представить, какую музыку они слушали и что могли видеть за пределами того, что запечатлел фотоаппарат. Моя фантазия получала сильнейший толчок, и я видел дома необычной архитектуры, людей, одетых по западной моде и магазины, где продавали устриц и необыкновенные овощи и фрукты.

Про пропердин

В 2005 году на одной из интернетовских страниц я вычитал, что террористы при организации взрывов в Лондонском метро воспользовались взрывчатым веществом на основе пероксида, именуемым HMDT, полное химическое название которого звучит как гексаметилен трипероксид диамин. Второе слово в этом заковыристом наименовании читается как три-пероксид, но можно прочесть и как трипер-оксид.

Вообще в химической терминологии можно найти немало словечек, звучащих по меньшей мере странно для русскоязычного человека. Например, пропердин. Впервые о пропердине я услышал, когда учился в медицинском институте. Словечко резануло ухо, но наш доцент был совершенно серьезен, объясняя нам, что глобулярный белок пропердин играет важную роль в обеспечении врожденнего иммунитета. Наши сокурсницы краснели и не поднимая головы усиленно записывали лекцию в тетради. На следующий день мы приставали к ним с просьбами дать разъяснения про пропердины, так как мы чего-то там недопоняли. И с наслажением изучали их реакцию на моментально заученную нами новую терминологию.

Должен заметить, что смущение наших сокурсниц было вполне натуральным, а не наигранным. В конце пятидесятых годов, когда я учился в институте, мораль была очень строгой. Если в быту мат был обыденным явлением, то ни в печати, ни по радио не то что матерщины, но даже вполне невинных по нынешним временам грубых слов ни услышать, ни прочитать было невозможно. Например, в собрании сочинений А.С.Пушкина, куда была помещена его эпиграмма на князя М.Дондукова-Корсакова, слово «жопа» было заменено точками.

Интрига

Один из нью-йоркских еженедельников выходит в свет по четвергам. Там у меня лежит семь статей разной величины и на разные темы. И вот я жду очередного четверга, как манны небесной, чтобы открыть газету и увидеть там свою статью. Но одну неделю ее нет, вторую… А я все жду, ведь редактор обещал. Скорее бы уже следующий четверг наступил. И так вот жизнь и проходит от одного четверга до другого в нетерпеливом ожидании. А сколько у меня всего-то четвергов осталось? Может уже и вообще ничего ждать не надо, все придет само, когда и не ждешь. А все равно жду.

Как-то вечером у подъезда нашего дома я увидел дочь супера. Она была на сносях. Скоро будет рожать второй раз. Суперша с радостью мне сообщила, что у ее дочери теперь будет девочка. Первым был мальчик.

Раньше, ожидая появления ребенка, все гадали, а кто же родится? Существовала интрига. Теперь же с появлением сонографии она исчезла, все известно задолго до родов.

А у меня с газетой существует интрига. Я остаюсь в неведении до выхода в свет очередного номера.

Десять су

Когда-то во Франции имели хождение монеты, которые назывались су. Во Вьетнаме в 1953 году чеканилась монета в 10 су. Так вот, как правильно сказать: десятисуйная монета или десятисуевая?

Седина

Как-то летом сижу я в шортах и смотрю на свои ноги. Волосы на них темнорусого цвета. А голова у меня вся седая. Почему такая несправедливость? Я предпочел бы иметь темнорусую голову, как когда-то, и седые ноги.

Чтение мыслей

Есть проницательные люди, способные в процессе общения читать или по крайней мере достаточно точно угадывать мысли других. У меня все наоборот: каждый может прочитать мои мысли.

Лиля Брик

При покупке книги В. Катаняна «Лиля Брик» я не заметил, что этот экземпляр был сброшюрован неправильно. Под первой страницей картонной ламинированной обложки с большим портретом Л.Брик находилась последняя страница текста. Поэтому чтобы книгу читать сначала, надо было перевернуть ее вверх ногами. Мой сосед увидев, что я держу книгу столь необычным образом, сильно удивился.

- Что с тобой? Ты в своем уме? Или ты только делаешь вид, что читаешь?

- Да, нет, - ответил я, - просто решил попробовать читать книги, держа их таким образом, и, как ни странно, это у меня неплохо получается. Может генетическая память заговорила, ведь мои предки веками читали справа налево.

GODIZLOV

Однажды, вскоре после приезда в Америку, мы увидели на одной из легковых машин номерной знак с надписью «GODIZLOV». Что за странная фамилия Годизлов, - подумали мы. По форме похожа на русскую, но Годизла, от которого она могла бы происходить, мы в русском языке не встречали. Кто-то предположил, что может буквы перепутали местами, и в машине едет Годзилов – русскоязычный шутник, желающий намекнуть на свое родство с Годзиллой. Когда машина поравнялись с нами, мы увидели за рулем молодую черную женщину. К России она явно не имела никакого отношения. И только позже мы догадались, что надпись на номерном знаке означала «God is love».

Хобби

Человек, у которого много хобби, сделал ошибку в выборе профессии. Теперь он удовлетворяет свои внутренние потребности в увлечениях, оставаясь дилетантом там, где мог бы быть замечательным профессионалом.

Поцелуй

На праздничном столе по краям блюда с зеленью и солениями лежали красивые, тугие, сочные, красные маринованные помидоры. Мой сосед, любуясь, осторожно взял один из них. Нежно, словно для поцелуя, прикоснувшись к помидору губами, он легонько надкусил его тонкую кожицу и медленно, с наслаждением высосал из него весь сок.

Вот так какой-нибудь человек может тебе мило улыбаться и в то же время незаметно для других пить из тебя кровь.

Quebecois

По пути в город Квебек - столицу франкоговорящей провинции Канады, мы заблудились, и в какой-то забытой Богом деревушке я зашел в крошечное кафе, чтобы узнать дорогу. – Вы говорите по английски, - спросил я молодого парня, дремавшего за прилавком. – Нет, - ответил он равнодушно и отвернулся. – Я тоже не говорю, - сказал я ему. На лице парня появилось выражение некоторого удивления. – Мой родной язык – русский, пояснил я, - еду посмотреть на город Квебек, но заблудился. Парень заулыбался, вышел из спячки и с тяжелым французским акцентом рассказал мне по-английски, как выехать на правильную дорогу.

Вобщем эта история служит лишним подтверждением старой истины о том, что иногда и в навозной куче можно найти жемчужное зерно. А вспомнил я этот случай потому, что хочу рассказать об одной своей находке. Правда, к сожалению, цена ее даже близко не сопоставима с тем, что нашла Элизабет Гибсон, но сам факт, по-моему, интересен. Это было в первый год после моего приезда в Америку, то есть примерно 11 – 12 лет назад. Мы прибыли сюда с пятью чемоданами на семью из четырех человек, а наши финансовые возможности были столь ограниченными, что вся мебель в нашей съемной квартире была притащена именно с гарбиджа, и, как смеялся наш супер, была «в стиле антик». Там же мы подобрали кое-что из керамической посуды. Вобщем первое время, когда не было ни денег, ни работы я приглядывался к тому, что выставлялось для мусорных траков у частных домов.

И вот однажды я остановился около высокой стопки выброшенных пластинок. Проигрывателя у меня, конечно, не было, но я решил посмотреть, что там такое. И вот перебирая пластинки я наткнулся на одну, картоный футляр которой помимо фотографии исполнителя песен, украшали собственноручно написанный им текст «All the best in Life to you» и подпись. Это была долгоиграющая виниловая пластинка диаметром 12 инчей с числом оборотов 33,5 в минуту, выпущенная в 1979 году звукозаписывающей компанией Glendale в Калифорнии. Имя исполнителя песен Денниса Дэя мне ничего не говорило, но пластинку я принес домой. И так она пролежала среди книг больше десяти лет, пока при переезде на другую квартиру она вновь не попалась мне на глаза.

В этот раз я решил узнать, кто же такой этот Деннис Дэй. Оказалось, что это очень популярный в свое время певец и участник многих радио- и телевизионных передач. Он умер в 1988 году, то есть ровно 20 лет назад.

Я послушал некоторые песни в его исполнении из рекламного ролика на Amazon.com. Он обладал очень хорошим, приятным голосом.

Деннис Дэй, настоящая фамилия которого была МакНалти родился в семье ирландских иммигрантов в 1916 году в Нью-Йорке. Обучаясь в Манхэттен колледже, он была участником студенческого хора, а впервые предстал перед публикой в 1939 году в популярном радиошоу Джека Бенни, с которым он затем сотрудничал в течение многих лет вплоть до самой смерти этого популярнейшего телеведущего и комедийного актера. На самом деле Джека Бенни звали Бенджамин Кубельский, и родился он в семье бедного еврейского старьевщика, выходца из Литвы.

Помимо того, что Деннис очень хорошо пел, он был прекрасным имитатором и с блеском пародировал многих известных исполнителей того времени.

В годы Второй мировой войны Дэй служил в американской армии, а после демобилизации продолжил совсместную работу с Джеком Бенни, а также организовал свое собственное телешоу, снимался в телефильмах и озвучивал героев мультипликационных кинокартин.

Певец и актер был счастлив в семейной жизни, а его жена могла бы с гордостью носить золотую звезду Матери-героини, так как родила своему мужу десять детей. Но она свою звезду не получила, а Деннис Дэй удостоился чести открыть таковую на голливудской Аллее Славы.

Вот так находка старенькой пластинки с написанным на ее обложке добрым пожеланием побудила меня узнать кое-что из истории американского радио- и телешоу.

Начну с той, которую я купил. Это сувенирное издание художественного фонда Туркменской ССР было отпечатано в Ашхабаде в 1967 году. Книжка в желтовато-оранжевой суперобложке по размеру чуть больше спичечного коробка, а если быть совершенно точным, то высота ее равна 60 миллиметрам, а ширина 45, то есть даже по самым строгим стандартам она является мини-изданием. Называется книжка «Махтум-Кули». В ней на восьмидесяти пяти страницах помещено 20 стихотворений этого туркменского поэта и мыслителя, основоположника туркменского литературного языка и письменной литературы. О Махтум-Кули, который жил в середине XVIII века сохранилось очень мало сведений. Он родился в долине реки Атрек на западе Туркмении. Его отец был преподавателем в медресе и писал стихи. В те времена, когда жил Махтум-Кули, Туркмения была раздроблена, и многочисленные туркменские племена вели жестокие войны друг с другом. Два его брата погибли в войне с кызылбаши - туркменами, воевавшими на стороне иранского шаха. Его личная жизнь была несчастливой, так как он не мог жениться на любимой девушке. Много лет Махтум-Кули провел в качестве пленника в Иране. Он был мастером по серебру, и этим зарабатывал себе на жизнь. Все перипетии своей нелегкой жизни поэт отразил в своих произведениях, призывая туркмен к объединению и прекращению межплеменной вражды. Его стихи дошли до нашего времени в списках ХIХ века и устной передаче.

Каждая страница книжки, о которой я говорю, является оттиском с гравюры на металле, причем на каждой правой стороне разворота помещено стихотворение, а на левой - иллюстрация к нему. На последнем листе томика указано, что гравюры выполнены Валентином Михайловичем Когдиным в 1965 году. Издание отпечатано с авторских досок автором сувенира тиражом в 20 тысяч экземпляров.

В.Когдин – член Союза художников СССР, много работавший в области книжной графики. К сожалению, автор переводов стихов Махтум-Кули на русский язык нигде не указан. Книжка начинается стихотворением «Мой уничтожен труд» и кончается поэтическим предсказанием, которое называется «Будущее Туркмении». Потом я нашел, что перевод этого произведения был сделан известным поэтом и переводчиком Арсением Тарковским, и оно напечатано в сувенирном издании не полностью.

Думаю русскоязычному читателю имя Махтум-Кули мало что говорит. Для того, чтобы дать представление о стиле этого восточного поэта, хочу привести одно четверостишие из первого и два из последнего, опубликованных в мини-издании, стихотворений.

«Мой уничтожен труд»

Нас враг застал врасплох: иные в плен попали,
Тетради милые врагу добычей стали,
Пять лет моих трудов, моей мечты скрижали –
Над ними кызылбаш свершил свой дикий суд!

«Будущее Туркмении»

Овеяна ширь от каспийских зыбей
До глади Джейхуна ветрами Туркмении.
Блаженство очей моих – роза полей,
Поток, порожденный горами Туркмении.

<>

В зеленом ли, алом ли пери пройдет, -
В лицо благовонною амброй пахнет.
Возглавлен мудрейшими дружный народ,
Гордится земля городами Туркмении.

Читать книжку «Махтум Кули» можно только с лупой, во первых из-за мелкого шрифта, а во-вторых из-за неважного качества печати. Не все буквы достаточно четко оттиснулись, да и вообще трудно, по моему, разглядывать белый шрифт на черном фоне.

Должен сказать, что книжка эта не нашла спроса даже в те времена, когда незыблемость советской власти казалась вечной, и выпуск сувенира должен был свидетельствовать о нерушимой дружбе народов и внимании к национальным литературам. Первоначально это сувенирное издание планировалось выпустить в продажу по цене 1 рубль 94 копейки, но уже в самом начале цена была снижена на 20 копеек, что было отмечено типографским способом. Наткнулся я на этот сувенир в книжном магазине города Ташауза - областном центре Ташаузской области Туркмении в конце 1977 года, то есть через десять лет после его выхода в свет. Книжка была уценена и продавалась по пять копеек за штуку. Я купил на рубль, чем сильно удивил продавщицу. Все приобретенные экземпляры этого миниатюрного издания я раздарил друзьям, у меня остался только один томик.

Вторая книжка имеет совсем другую историю. Она стара, напечатана на еврейском языке и, естественно, открывается слева направо.

Единственная надпись, сделанная латинским шрифтом на титульном листе, гласит что это Liber Psalmorum, то есть в переводе с латинского Книга Псалмов или Псалтырь. Эта книжечка в коленкоровом переплете черного цвета имеет размеры 87 на 60 миллиметров. В ней на 173-х страницах напечатано 150 псалмов. Псалмы или песнопения, как известно, являются произведениями иудейской лирики, которые были созданы царем Давидом за тысячу лет до новой эры. Эти песнопения исполнялись во время богослужений в древнем Иерусалимском храме. Они были весьма разнообразны по содержанию, в них не только возносились мольбы к Богу, но содержались любовная лирика, исторические описания и философские рассуждения. После возникновения христианства они вошли и в христианское богослужение. Псалмы оказали глубочайшее влияние на мировую поэзию, их тексты были положены на музыку многими выдающимися музыкантами и композиторами.

К сожалению, я не знаю ни идиша, ни иврита, и чтобы узнать точно, на каком из этих двух языков книжечка была опубликована, я обратился за помощью к Жене Шенкеру, студенту колледжа, в котором работаю. Женя прожил в Израиле 15 лет, там окончил школу, отслужил в армии, а три года назад приехал в Америку, чтобы получить здесь высшее образование. Он хороший студент и отличный спортсмен, крепкий, накачанный парень. Женя и сказал мне, что книжка написана на иврите. Он прочитал мне вслух несколько коротких псалмов и пересказал их по-русски.

Мне всегда хотелось узнать где, кем и когда эта книжечка издана. Однако, все попытки отыскать эти сведения не увенчались успехом. Мы пролистали несколько первых и последних страничек, но выходных данных такого рода там не оказалось. Тем не менее, я не сомневаюсь в том, что книжка вышла в свет в конце позапрошлого или в самом начале прошлого века.

Дело в том, что эта Книга псалмов принадлежала моему дедушке, который родился в 1878 году и приобрел ее в молодые годы. Он не был очень религиозным человеком, но иногда читал Псалтырь, и я помню, как он показывал мне буквы еврейского алфавита по этой книжице. Я тогда был еще очень мал, и ничего не запомнил, мне и пяти лет не было, когда дедушка умер. Но то, как он усадил меня к себе на колени и стал показывать мне буквы, я помню до сих пор. Осталось в памяти еще, что меня гораздо больше, чем книжка, интересовали его усы, и я вертелся у него на руках, чтобы их потрогать. Так что для меня это не просто миниатюрная книжица, а нечто гораздо большее.

А между прочим существует выход из этого положения, который придуман достаточно давно и апробирован во многих странах, в том числе и в США. Это так называемые безноминальные марки.

Обычно их выпускают тогда, когда страна переживает серьезные экономические трудности, особенно в период инфляции, которая вызывает постоянную смену почтовых тарифов.

Первые безноминальные знаки почтовой оплаты я увидел еще в школьные годы. Увлекшись коллекционированием советских марок, я наткнулся на серию из четырех беззубцовых марок выпуска первой половины 1922 года с изображенными на них транспортными средствами того времени – пароходом, автомобилем, паровозом и аэропланом. На всех четырех марках было указано название страны – РСФСР (Советский Союз был создан в декабре 1922 года) и стояла надпись «Голодающим», так как часть сбора от их продажи направлялась на помощь людям, лишившимся средств к существованию в результате Гражданской войны.

Стоимость же этих марок нигде не была обозначена, потому, что инфляция в то время в стране была столь высокой, что никто не знал по какой цене их надо будет продавать через несколько дней. Но в первое время после выпуска эти «бесценные» марки продавались по 25 тогдашних рублей за штуку.

В Америке первые безноминальные марки были выпущены в 1975 году. Причиной их появления явилась не тяжелая экономическая ситуация в стране, а неповоротливость почтового ведомства, которое накануне Рождества надумало повысить почтовые тарифы. Однако, решение вопроса о том, насколько повышать, из-за бюрократических проволочек чрезвычайно затянулось. Из-за этого в типографии, где должны были быть отпечатаны рождественские марки того года, не знали, какой на них поставить номинал. Между тем, этих марок ждали миллионы американцев, для которых рассылка поздравительных открыток и писем к этому празднику была таким же традиционным делом, как приготовление индейки ко дню Благодарения. Но решения все не было, и, когда дольше тянуть было уже нельзя, марки были отпечатаны без указания номинала с тем, чтобы продавать их по цене, которую назначит почтовое ведомство. Так появилась серия американских рождественских безноминальных марок.

Через три года ситуация повторилась. Опять было решено поднять стоимость почтовых отправлений и, чтобы вновь не оказаться в ситуации затянувшейся непределенности, придумали довольно неординарный ход, а именно: вместо номинала на стандартных марках просто написали первую букву алфавита и стали продавать марки по новой цене. Потом на марках появилась буквы B, C, D и так далее. Причем, например, марки серии «В» продавались по 18 центов, а серии «G» уже по 32. Рисунок на марках был один и тот же – орел с американского герба, только цвет различался. Потом на литерных марках стали изображать американскимй флаг «Old Glory». По-моему ни цвет, ни буквы, ни рисунок можно было не менять, просто соответствующими постановлениями, направляемыми в почтовые отделения, каждый раз следовало определять новую цену. Тогда бы сейчас нам не пришлось стоять в очереди за дополнительными двухцентовыми марками. А если в почтовом ведомстве беспокоятся, что кто-то запасется марками на десять лет вперед, то, я думаю, таких чудаков мало.

Угроза к подобным знакам почтовой оплаты подкралась с другой стороны. Изобретенные в США литерные почтовые марки стали выпускаться во многих странах, более того, их начали печатать и на почтовых карточках и конвертах. Продажная цена подобных вещей могла быть изменена в любой момент, а перепечатывать ничего не требовалось. Этим воспользовались мошенники, которые в ущерб почте размножали открытки на современных цветных копировальных машинах. Но и здесь выход был найден. В краску на подлинных открытках добавили специальное вещество, которое при копировании превращает марку в черную кляксу.

И еще несколько слов об американских безноминальных марках. В наши дни ими широко пользуются различные официально зарегистрированные некоммерческие организации. Чтобы получить такую возможность, они должны представить в почтовое ведомство доказательство того, что они носят религиозный, образовательный, научный или филантропический характер. Сюда же могут быть отнесены и некоторые другие организации, например, ветеранские. Цены почтовых отправлений для них приблизительно на 40 процентов ниже по сравнению с коммерческими предприятиями. Обычно на таких марках написано «Non profit org» при отсутствии номинала.

Ну, и наконец, есть еще пара способов оплатить почтовые отправления вообще не используя марки. Оба они пригодны только для организаций, но не для частных лиц. Во-первых это франкировальные машины, а во-вторых - печатные типографские оттиски, когда на том месте конверта, где должна была бы находиться марка, печатается в рамочке текст типа «Presorted First class U.S. postage PAID. Permit No …» и все.

Эти два последних способа наряду с электронной почтой уже сейчас составляют серьезную конкуренцию почтовым маркам. Однако, мне думается, еще очень долгое время наряду с самыми современными методами оплаты почтовых отправлений будут существовать и «визитные карточки страны», как иногда называют обычные почтовые марки. Ведь в некоторых крошечных европейских государствах, таких, например, как Сан-Марино или Лихтенштейн, выпуск марок является чуть ли не главным, после туризма, источником поступления денег в государственную казну.

Эмиссии марок будут производиться хотя бы для миллионов филателистов, чтобы они не лишились объектов своего коллекционирования. Да и почтовое ведомство вряд ли захочет прекратить печатание марок, продажа которых приносит немалую прибыль, особенно когда дело касается различных памятных, коммеморативных выпусков. По этой причине и повсеместный переход на безноминальные или литерные марки вряд ли произойдет, так как каждое повышение цены сопровождается выпуском новых марок, за которыми гоняются коллекционеры.

Так что, думаю, нам еще не раз придется стоять в очереди за новыми марками из-за очередного повышения их номинала. В этом смысле цена на марки может служить некоторым показателем уровня инфляции в стране. С нового 2006 года цену повысили с 37 до 39 центов, а потом еще на три. Предлагаю читателям вычислить процент инфляции к сегодняшему дню по этой позиции самостоятельно.

Вот передо мной лежит конверт из редакции газеты «Сталинское племя». Впервые эта газета вышла в свет в 1920 году в Омске под названием «Путь молодежи». Тогда вся Западная Сибирь территориально была объединена в один Сибирский край, и «Путь молодежи» была краевой газетой. Ее первый номер был отпечатан в вагоне-типографии бронепоезда, который использовался во время боевых действий против Колчака. Когда Сибирский край упразднили, разделив его на пять областей, газета стала новосибирской областной молодежкой и через некоторое время получила новое название, отражавшее дух того времени – «Сталинское племя». Еще будучи школьником, я ходил в литературный кружок при этой газете, но напечататься в ней не успел. Однако, несколько писем из редакции с разбором своих стихов получил, и даже одно из них сохранил. Как можно видеть на снимке, правый верхний уголок конверта, то есть то место, куда приклеивается почтовая марка, вырезан. Это моих рук дело. В то время я увлекся коллекционированием марок и срезал их отовсюду, где только мог найти. Так я загубил немало старых конвертов и лишь позже понял, что я натворил, но было уже поздно. Хорошо хоть конверт не выкинул, осталась память. Моя первая в жизни публикация появилась в новосибирской областной молодежной газете 27 апреля 1957 года, но к тому времени после развенчания культа личности газета называлась уже не «Сталинское племя», а «Молодость Сибири». В Сибири последние числа апреля – это начало весны, и на первой полосе газеты на самом видном месте напечатана цитата из речи Хрущева, где он призывал сеять кукурузу: «Давайте и сейчас призовем к выращиванию кукурузы комсомол, молодых тружеников деревни. < ....> Если молодежные звенья не освоят кукурузу на больших площадях, то пусть хоть немного возьмут, по 1-2 гектара, хорошо обработают почву, хорошо посеют. Тогда вырастет такая кукуруза, что некоторые председатели колхозов, не верящие в кукурузу, заблудятся в ней». И это в Сибири! Еще один кремлевский мечтатель. Чем все это кончилось, известно. Однако, любопытно держать в руках документ, отражающий историю. Да и все заголовки на первой странице газеты отражают время, когда проходила непрерывная битва за урожай: «Письмо Центрального Комитета ВЛКСМ к комсомольцам и молодежи колхозов, МТС и совхозов Советского Союза», «Механизаторы выехали в поле», «Сев идет». Эпоха.

А вот другая газета - «Вечерний Фрунзе». Она несет название города, которого теперь нет на географических картах мира. Пирамидальные тополя, чистые, уютные улицы и снежные вершины гор на фоне яркоголубого неба, таким запомнился мне Фрунзе середины и конца 60-х годов. Ныне он существует под другим именем. Бывший главный город советской Киргизии с непроизносимым для киргизов звуком «Ф» в названии (они говорили Прунзе вместо Фрунзе) теперь столица независимого Кыргызстана город Бишкек.

А сколько было «правд»? Так как я больше тридцати лет отработал в республиках Средней Азии, то у меня сохранились «Правды», начиная от узбекских республиканских «Правды Востока» и «Сельской Правды» до областных ташкентской, сырдарьинской, наманганской (помните популярную когда-то песню «Наманганские яблоки»?) и прочих «правд». А сколько было «Советских», начиная от «Советской Сибири» и кончая «Советской Бухарой» и «Советской Каракалпакией». А про «Ленинские пути и знамена» я уже не говорю. Вобщем партийные чиновники не допускали разгула фантазии в выборе названий газет.

Но для меня каждое из этих названий несет в себе что-то памятное. Например, туркменская областная газета «Ташаузская Правда». Для меня это древние развалины под Куня-Ургенчем, где я ходил по битому кирпичу древнего городища, разрушенного Чингис-ханом. Там посреди пустыни стоят три полуобвалившихся величественных мавзолея XII-XIV веков с голубыми куполами, сложенными из глазурованного кирпича, и высокий минарет. В 1977 году, когда я там побывал, мавзолеи находились в очень плачевном состоянии, кирпичи выпадали из куполов и валялись у оснований стен. В мавзолее Тюрабек-ханум XIV века я подобрал с земли пару небольших фигурных кирпичей в качестве сувениров. Одна грань первого была покрыта голубой глазурью, а две соседние стороны другого - ультрамариновой. Каждому из них было почти по 700 лет. Они долго хранились у меня дома, но остались в стране исхода. У меня не было никакой возможности привезти их с собой в Америку.

Какая жалость, что я не брал с собой в командировки фотоаппарат, сколько уникальных снимков мог бы я сделать! Просто тогда не думалось об этом.

Ну, и напоследок о воспоминаниях, которые вызвала попавшаяся мне на глаза сурхандарьинская областная газета «Ленинское знамя». Всплыло в памяти, как поздней осенью то ли 1983, то ли 1984 года я в составе небольшой бригады врачей приехал в центр Сурхандарьинской области город Термез. Нас поселили в номере «Люкс» одной из лучших городских гостиниц. В номере были неработающие телефон и телевизор и работающие, но никому не нужные, в связи с наступившей очень прохладной погодой, кондиционер и холодильник. Мы отправились к администратору с просьбой подключить хотя бы телефон, но оказалось, что это невозможно. В утешение она нам с гордостью сообщила, что в этом номере незадолго до нас по пути в Афганистан останавливался лидер Народно-демократической партии Афганистана и глава государства Бабрак Кармаль. – А номер после него хорошо проветрили? – спросил один из наших шутников. И мы ушли несолоно хлебавши.

Я и до этого много раз бывал в Термезе и обычно меня устраивали в двухместном номере гостиницы КЭЧ, принадлежавшей военному ведомству, так как там было почище. Неоднократно мне доводилось общаться с нашими офицерами, приезжавшими в командировки из Афганистана, лежавшего от нас буквально в двух-трех километрах за Аму-дарьей. Они не очень стеснялись в выражениях, говоря о положении наших войск в соседней стране. Один из них как-то с горечью сказал мне: «Какой порядок может быть в армии, когда в стране нет порядка»? Назревали события, масштаб которых тогда никто и представить себе не мог.

Возвращаясь к своим газетам, хочу заметить, что все они не существуют теперь в прежнем виде, а большинство из них, я уверен, просто перестали выходить. Ведь все названные мною газеты издавались на русском языке. Сейчас в Узбекистане государственным языком, что, кстати, вполне естественно, является узбекский, и я сильно сомневаюсь в том, что где-то, например, в Намангане, хоть что-нибудь издается по-русски. Жаль, конечно.

Один из документов – это свидетельство о заключении брака, а второе - о рождении сына – моего отца.

Мои дедушка с бабушкой поженились 29 января 1906 года. В то время вопросами оформления брака занимались служители культа. Для вступления в брачный союз надо было обвенчаться в церкви или пройти необходимую процедуру в синагоге, о чем делалась запись в соответствующей книге. Этого было достаточно. Вот так девица восемнадцати лет Хава-Мэриам Авраамова Ланис, дочь крестьянина Заледеевской волости села Назарово, вышла замуж за крестьянина Ачинского уезда Назаровской волости Аарона Хаимова Рубина, 28 лет.

Текст второго свидетельства я хочу привести полностью, чтобы можно было почувствовать эпоху, а также язык и стиль документов того времени.

Свидетельство.

Дано сие от раввина Копеля Исаакова Шмерковича … в том, что в 28 день марта месяца 1911 года в гор. Красноярске у крестьянина Назаровской волости и села Ачинского уезда Аарона Хаимова Рубина и жены его Хавы-Мэры Авраамовой родился сын, над которым по Иуд. Исповед. 4 апреля того же 1911 года совершен обряд обрезания и дано имя Леви-Ицхок, о чем записано в метрических книгах Красноярской еврейской Молельни под № 1 о родившихся за апрель месяц.

Выдано сие господину Рубину согласно просьбы за надлежащим подписом и наложением печати. Красноярск 1918 года 6/23 дня.

Красноярский раввин. Подпись.

Таким образом, это документ является свидетельством не только о рождении, но и об обрезании, совершенном, как и положено еврейским законом, по исполнении новорожденному мальчику восьми дней. А имя Леви-Ицхок дано было моему отцу в честь знаменитого хасидского Бердичевского раввина Леви-Ицхока Дербаремдикера, который родился в 1740 году в Галиции и умер в Бердичеве в 1809 году.

В том месте, где стоят точки после имени раввина Шмерковича, я не смог полностью разобрать текст. Речь там идет о статье № 1086 какого-то закона или уложения от 1876 года о порядке регистрации рождений и смертей. Читать документ затруднительно еще и потому, что он написан в старой орфографии с ятями, ерами и десятиричным i. Кроме того, в тексте есть немало сокращений, которые в то время, видимо, были общепринятыми и всем понятными.

Оба документа, о которых я говорю, написаны от руки на плотной тонкой чуть желтоватой (может от времени) бумаге, чем-то похожей на пергамент. Обращает на себя внимание каллиграфический почерк с завитушками и украшениями, каким написаны эти документы. Но что в них самое, на мой взгляд, удивительное, так это подпись раввина Шмерковича.

Это невероятно сложное, заковыристое, со множеством украшений и завитушек, не побоюсь этого слова, произведение искусства, является легко узнаваемым, благодаря своему постоянству. Такую подпись надо было придумать и отрабатывать достаточно долгое время, чтобы добиться ее повторяемости и идентичности в каждом случае.

Наверное, это было необходимо потому, что в синагоге не было специальной печати, заверявшей подпись. Она сама себе была печатью, удостоверяющей подлинность документа, из-за своей сложности. Причем делалась она одним росчерком, в одно касание без отрыва пера от бумаги. А если в какой-то момент его и требовалось повторно обмакнуть в чернильницу, то делалось это тогда, когда целостность подписи зрительно не нарушалась. Мне, по крайней мере, “швов” обнаружить не удалось.

Есть на документе погашенная печатью гербовая марка стоимостью в один рубль о взятии налога. На марке, которая и сама по себе представляет интерес для коллекционеров знаков, не предназначенных для оплаты почтовых сборов, стоит время составления документа «21/8 апреля 1918 года», то есть дата указана по старому и новому стилю. И марка и печать – царского времени, хотя документы составлены в 1918 году, то есть уже после октябрьской революции. Ясно, что новые фискальные марки отсутствовали, поэтому приходилось пользоваться теми, что остались от старого времени. Это же касается и печати. У Колчака в то время были заботы поважней, чем печатание новых марок и изготовление печатей.

И, наконец, последнее. В свидетельстве есть такая фраза «выдано сие… за надлежащим подписом…». Я подумал сначала, что, вероятно, раввин был не очень силен в русском языке, хотя весь остальной текст был написан без ошибок. Может слово «подпись» он произносил, как «подпис» и считал, что это правильно. Однако для верности я решил заглянуть в орфографический словарь и с удивлением обнаружил, что слово «подпис» существовало, но ныне устарело. Так что красноярский раввин достаточно хорошо владел русским языком и не делал ошибок в своих справках.

И вот они лежат передо мной, красочно оформленные салонные пьески, изданные в начале прошлого века. Две вещицы А.Овенберга: вальс «По Московски» и романс «Девушка и розы», две пьесы для фортепиано В. Присовского «Серенада» и «В сумерках» и переложение М. Эрденко для скрипки еврейской молитвы «Кол Нидрей».

Все эти ноты были отпечатаны в известном тогда во всей Европе музыкальном издательстве Леона Идзиковского, который после революции вместе с семьей эмигрировал в Польшу.

В нижней части первой страницы каждого музыкального произведения, изданного Леоном Идзиковским, шел такой текст: Комиссiонеръ Кiевскаго Отдъления ИМПЕРАТОРСКАГО Русскаго Музыкальнаго Общества и Кiевской Консерваторiи. Поставщикъ Варшавского Музыкальнаго Института.

Дальше шло перечисление городов, в которых имелись магазины издательства с указанием фамилий их владельцев. Сеть магазинов охватывала практически всю огромную территорию России. Ноты печатались в основном в киевской и варшавской типографиях Леона Идзиковского и продавались не только в Киеве и Варшаве, но и в Москве, Одессе, Петрограде, Ростове-на-Дону, Екатеринославе, Барнауле, Владивостоке и Вильно. Однако часть продукции печаталась если не во всех, то в некоторых из тех городов, где находились магазины издательства. Например, на сохранившихся у меня нотах в самом низу обложки мелким шрифтом сделана следующая надпись: «Нотопечатня и типо-литографiя Г. М. Пуховича Ростовъ на Дону».

К сожалению, ни на одной из имеющихся у меня музыкальных пьес, не указана дата издания, но так как один из нотных магазинов издательства находился в Петрограде, можно заключить, что ноты были отпечатаны не ранее 1914 и не позднее 1917 годов. Первая дата определяется тем, что Санкт-Петербург был переименован в Петроград в 1914 году, а старая орфография была заменена на новую реформой, провозглашенной министром просвещения Временного правительства в 1917 году и доведенной до конца большевиками. Новые правила отменили буквы ять и фита. Ижица и i с точкой были заменены одной буквой. Был также ликвидирован немой твёрдый знак (ер) после оконечных согласных.

На наружной стороне последней страницы нот печатались списки музыкальных произведений наиболее популярных в то время композиторов. Например, на нотах вальса А.Овенберга «По московски» напечатан список двадцати шести его серенад, романсов и песен под заголовком: «Любимыя сочиненiя А.Овенберга». Большинство из них носят весьма красноречивые названия, продублированные по-французски и отражающие характер самих произведений: «Кроткiя звъзды сiяли», «Умирали розы», «Двъ кокетки», «Угасли мечты», «Кончена пъсня» и так далее в таком роде. Хочу пояснить, что твердый знак я использовал вместо буквы «ять», отсутствующую, естественно, на моей клавиатуре. «Ять» обозначала звук «е».

Что же касается самих произведений А.Овенберга и В.Присовского, то я никогда их не слышал, и все мои попытки найти хоть каую-нибудь информацию об этих композиторах не увенчались успехом. Другое дело Михаил Эрденко. Имя этого крупного скрипача было мне знакомо давно, да и вообще фамилия Эрденко широко известна в мире искусства, так как принадлежит династии замечательных цыганских музыкантов.

Михаил Эрденко родился в 1886 году, окончил Московскую консерваторию, а затем долгие годы посвятил концертной и педагогической деятельности, будучи профессором Киевской, а потом и родной Московской консерватории. Знаменитый музыкант был дружен со Львом Толстым, много раз бывал у него в гостях. Существует версия, что прообразом скрипача в «Крейцеровой сонате» Толстого был именно Михаил Эрденко.

Однако, разыскивая материалы о Михаиле Эрденко, я наткнулся на одну, с моей точки зрения, гораздо более интересную историю. Она была опубликована англоязычной газетой «Forward». Автор статьи Керт Левиэнт, будучи более двадцати лет назад в Иерусалиме, случайно разговорился в книжном магазине в одним из его посетителей. Этот пожилой человек был любавическим хасидом из России по фамилии Ашбель, любимым увлечением которого была классическая и еврейская музыка. В конце беседы новый знакомый попросил К.Левиэнта прислать ему из Америки ноты «Кол Нидрей» в аранжировке Михаила Эрденко, которые у него отобрали при выезде из СССР. Он никак не мог разыскать их и приобрести снова. Объясняя свою просьбу, он сказал, что идею сделать аранжировку древней еврейской молитвы, произносимой в Йом Кипур, подал Михаилу Эрденко Лев Толстой при их встрече в 1910 году. Великий писатель сказал тогда музыканту, что мелодия этой молитвы очень красива.

Сам увлеченный музыкой, Керт Левиэнт на протяжении более двадцати лет искал эти ноты, пока кружными путями не получил их копию, снятую с оригинала, хранящегося в архиве Московской консерватории.

Оказалось, что именно этой аранжировкой М. Эрденко мелодии древней молитвы я обладаю. Напиши я эту статью десятью годами ранее, сразу после приезда в Америку, я бы вполовину сократил срок поисков этих нот мистером К.Левиэнтом.

Существует целая историческая дисциплина, главными объектами исследования которой являются печати и их оттиски на различных материалах. Называется она – сфрагистика. Есть немало коллекционеров, занимающихся собиранием печатей и старинных оттисков с них. Этот вид коллекционирования тоже называется сфрагистикой.

До революции личными печатями в России обладали многие люди, особенно те, кто занимался торговлей и предпринимательством. Различных персональных печатей было великое множество.

У меня старых печатей нет, а вот несколько оттисков с них есть. Они сохранились на нотах моего отца, который был профессиональным музыкантом. Когда-то у него была обширная нотная библиотека, причем часть изданий была отпечатана еще до революции и куплена моим дедушкой. На покупках он ставил свою личную печать. Он был торговцем средней руки, и печать ему нужна была при оформлении сделок. Причем сохранились оттиски с двух печатей: одни были сделаны более старой из них, а другие, пришедшей ей на смену более новой. На старой печати в подковообразной виньетке из цветочного орнамента помещалась лира, под которой шел текст в две строки: А.Х.РУБИНЪ, г.Красноярскъ. На более новой был изображен ангел с крылышками, который несет подвешенную через плечо табличку с текстом в три строки: Аронъ Михайловичъ Рубинъ.

Еще очень давно я заметил нестыковку, если можно так выразиться, в инициалах дедушки на этих двух печатях и успел спросить о ее причинах своего отца. На самом деле отчество у дедушки было Хаимович, а не Михайлович, но он заменил его на печати, считая, что это облегчит ему ведение торговых дел.

Тут мне вспомнилась история, которую я слышал из уст известного писателя Аркадия Арканова, когда присутствовал на встрече с ним читателей в Центральной бруклинской библиотеке. Арканов рассказал, как однажды давным-давно в редакцию со своим юмористическим рассказом пришли два молодых, начинающих писателя – Офштейн и Штейнбук. Прочитав рассказ, редактор долго смеялся, а потом сказал, что Офштейн и Штейнбук это слишком. - Такое даже при царе не разрешалось! - воскликнул он, - но если вы возьмете псевдонимы, мы это опубликуем. Так появились писатели Григорий Горин (Офштейн) и Аркадий Арканов (Штейнбук).

Точно таким же образом, только гораздо раньше, мой дед Арон Хаймович превратился в Арона Михайловича, а мой отец из Леви-Ицхока в Леонида. Мне же не пришлось ничего менять. Родители почему-то дали мне типично славянское имя Борис, которое было довольно популярным в еврейских семьях того времени.

Вот так разглядывая оттиски со старых печатей, можно узнать кое-что из истории своей семьи, да и из жизни других людей.

У моего отца тоже была своя печать, на которой в овале с отсеченными краями было написано: Ноты Л.А.Рубина. Когда эта печать впервые попала мне в руки, я еще не умел читать. Папа был на фронте, а печать я нашел в ящике письменного стола и толком не знал, что это такое. Мне понравилась эта штучка с деревянной ручкой, и я вынес ее во двор поиграть. А потом у своего дружка выменял на нее значок с портретом Ленина, который мне очень понравился. Что стало с печатью потом, я не знаю, но папа после возвращения с фронта долго ее искал, пока я сам не сознался в своем «преступлении», поняв что он ищет.

На одной из изданных до революции нотных тетрадей, сохранившихся у меня от отца, стоит овальная фиолетовая печать «Музыкальный магазинъ «Эхо» Марцинковскаго в Барнаулъ».

Я решил узнать, кто же был этот Марцинковский. Оказалось, что Антоний Марцинковский (1875-1938) был одним из создателей музыкального общества на Алтае, общественным деятелем, первым директором музыкальной школы Барнаула, органистом и предпринимателем. Он родился в польской семье на Волыни, в 1890 году закончил школу органистов и последующие 10 лет работал органистом в костелах. В 1907 году он переехал в Барнаул, где и открыл первый в городе музыкальный магазин «Эхо», попутно давая частные уроки музыки. После революции Марцинковсктй принимал самое активное участие в общественной жизни города, организуя музыкальные концерты. В 1937 году ему чуть было не присвоили звание Почетный гражданин Барнаула. Однако, не успели. Он был объявлен польским шпионом и расстерлян. В 60-х годах Антоний Марцинковский был полностью реабилитирован.

Вот так простая печать на нотной книжке побудила меня узнать о трагической судьбе незнакомого мне человека.

Я думаю, каждый, покопавшись в семейном архиве, может отыскать там какую-нибудь печать, которая подтолкнет к поискам новой информации об истории своей семьи или же о каким-то образом связанным с ней людях.

В первые годы после введения червонцев в обращение их охотно принимали к оплате за рубежом. Однако вскоре, благодаря сталинскому плану преобразования сельского хозяйства, в СССР началась инфляция, и червонец стал неконвертируемым. И хотя на банкнотах продолжали писать, что один червонец содержит 7,74234 граммов чистого золота, ни в одном банке невозможно было обменять его на этот металл.

Простая история, о которой рассказывает В.Розов, случилась с ним в начале НЭПа, когда он был мальчишкой, и занимает только один абзац, поэтому, я надеюсь, не утомлю читателей, если процитирую ее полностью.

«Однажды со мной произошел совершенно невероятный случай, - пишет В.Розов. В те годы я собирал конфетные картинки – и для игры в фантики, и для коллекции – и никогда не проходил мимо валяющейся на тротуаре или в канаве какой-либо цветной бумажки. Вижу, лежит в канаве зелененькое. Наклоняюсь, поднимаю, очищаю грязь… Это три рубля! Деньги громадные! Я принес свою находку домой, отдал маме, и мы всем семейным советом решали, что на нее купить. И так как зеленую бумажку нашел я, то и решение состоялось в мою пользу. Мне купили новые ботинки, а на оставшиеся деньги – сладости к вечернему чаю. Какие это были красивые и крепкие ботиночки! Много, много лет потом я не имел подобных».

Дочитав до этого места я вспомнил, что и у меня имеются кое-какие воспоминания, связанные с бумажными деньгами того времени. Правда, это были не три рубля, а три червонца. Я думаю, именно их имел в виду В.Розов, рассказывая свою историю, так как этот билет государственного банка СССР тоже имел зеленый цвет.

Именно такая купюра уже более семидесяти лет хранится у нас в семье. А история ее такова.

Я уже упоминал однажды, что старшего брата моего папы арестовали по ложному обвинению в 1937 году. Мой папа и дядя Моня жили тогда вместе со своими родителями, так как оба были еще неженаты. В ту страшную ночь в квартире был произведен обыск, НКВДэшники перевернули все вверх дном, забрали тетради с записями дяди, сделанными им на лекциях, когда он учился в политехническом институте в Харбине и все деньги, которые были в доме. И это несмотря на то, что и мой папа, и дедушка работали, и часть денег принадлежала им. Когда палачи ушли, выяснилось, что у папы в брюках в маленьком кармашке для карманных часов, который у нас дома почему-то называли «пистончик», остались эти три червонца, незамеченные сыщиками. За неимением карманных часов папа хранил там эти неразменные три червонца на всякий непредвиденный случай. Однако, папа не потратил эти деньги, он загадал, что если сохранит эту купюру, его брат вернется домой живым. Эта надежда не сбылась, вместо брата в 1956 году пришла бумажка о его полной посмертной реабилитации в связи с отсутствием состава преступления. К тому времени эти деньги давно вышли из употребления и представляли интерес разве что только для коллекционеров. Три червонца выпуска 1932 года остались в нашей семье как вечное напоминанание о никогда не заживавшей кровавой ране.

Хочу обратить внимание читателей на наличие подписей членов правления Наркомата финансов на банкноте. Вскоре подписи исчезли, потому что каждый Народный комиссар финансов или казначей в любой момент мог оказаться врагом народа, и тогда пришлось бы изымать из оборота огромное количество бумажных денег, а это, не говоря уже о том, что очень дорого, невозможно было сделать быстро. Поэтому деньги без подписей всяких комиссаров и казначеев были гораздо удобней для товарища Сталина. Он мог гноить в тюрьмах и расстреливать своих комиссаров, не беспокоясь о том, что стране придется потратиться на печатание новых купюр. Так что деньги без подписей были более экономны в условиях тотального террора.

В 1937 году появились новые червонцы, на которых впервые и очень надолго появился портрет Ленина. Их покупательная способность не шла ни в какое сравнение с первыми червонцами времен НЭПа. Они были кирпично-красного цвета, естественно без подписей главных финансистов страны, и с ними связана моя вторая история. Именно ее напомнил мне рассказ Виктора Розова, потому что подобный случай произошел и со мной.

Однажды стоял я с мамой в длиннющей очереди за хлебом. Жили мы тогда в Новосибирске. В каком году это было - не помню, но то, что случай произошел во время войны – это точно. Мне было лет пять-шесть. В хлебном магазине всегда вкусно пахло, поэтому я любил туда заходить, а продавщицей там работала Капа. Была ли она молодой или старой, маленькой или высокой, симпатичной на лицо или нет, я соврешенно не помню, но ее имя прочно врезалось в память, так как все хвалили Капу за спорую работу. От этого очередь двигалась чуть быстрее. Еще говорили, что Капа никогда не обвешивает. Ее имя постоянно поминалось в очереди. Хлеб по карточкам тогда отпускали на вес, и Капа резала буханки с помощью хлеборезки в виде лука, где к металлической дуге вместо тетивы был приделан острый нож. Одним концом хлеборезка шарнирным соединением была прикреплена к прилавку, а другой был снабжен небольшой ручкой. В доске прилавка была пропилена щель, куда уходило лезвие, когда нож был опущен. Снаружи оставалась лишь горбатая спинка хлеборезки, да ручка. Держа нож за ручку, Капа шустро резала хлеб, но точную порцию, по моему, угадать не могла никогда. Довесков всегда было много. Хлеб был сухой, легко крошился, потому что в него добавляли отруби, да и шелуха от зерен попадалась часто. Крошек вокруг ножа всегда было много, и Капа сметала их на поднос. В те времена и такие крошки были на вес золота, наверное в этом был приработок Капы.

Помещение магазина было очень тесное, и длинный хвост очереди вился далеко на улице. Тот день выдался промозглым и холодным, постоянно моросил мелкий дождь, земля вокруг раскисла. Мне стало скучно стоять в унылой очереди, и я начал бегать вперед-назад по деревянному тротуару за магазином. И в одну из таких пробежек вдруг в щели между гнилыми досками увидел красную свернутую бумажку. С трудом я просунул в щель руку и вытащил находку, а когда ее развернул, то оказалось, что там пять купюр по три червонца. Я отдал деньги маме. Не знаю, насколько велика была сумма по тем временам, но хорошо помню, что бабушка раз в неделю покупала у молочницы для меня с сестрой поллитра молока за одну такую красную бумажную денежку. - Ну, теперь-то молока у нас будет вдоволь, - думал я. И радовался так, будто его хватит нам на всю оставшуюся жизнь.