Однако я не растолкал их обратно на старые места. Что-то остановило меня. Глядя на рассыпанные на столе яркие, цветные бумажки, и машинально их перебирая, я начал читать названия конфет: «Ария», «Мелодия», «Дружба», «Веселые Нотки», «Петушок Золотой Гребешок», «Травинка», «Солнечный Зайчик», «Мишка косолапый» и «Мишка на Севере» и конечно же «Белочка» и «Кара-Кум».

Я смотрел на знакомые картинки, и память неожиданно вернула меня на тридцать лет назад. Все эти фантики были от шоколадных конфет, которые упаковывались в двойные обертки, когда под цветной, с каким-нибудь рисунком, бумажкой, завернутой уголками по бокам, обнаруживалась серебристая фольга, предохранявшая вожделенную кофету от лишних травм и повреждений. По этой причине даже сам процесс развертывания был захватывающим и интригующим, чуть-чуть оттягивая момент отправления сладости в рот. Бумажные обертки именно от таких конфет больше всего ценились девчонками, потому что их легко можно было разгладить утюгом, никак при этом не повредив. Другое дело карамельки, для обертывания которых использовалась парафинированная бумага, просто закручивавшаяся по краям. Ее-то гладить утюгом было нельзя из-за того, что парафин при этом плавился, а рисунок, и без того обычно неважный, терял четкость.

Меня часто занимал вопрос о том, из каких соображений кондитеры выбирают названия для своих изделий. Почему, например, конфета называется «Красная Шапочка»? Ведь при этом сладкоежкам невольно отводится роль Серого Волка, который проглотил не только бабушку, но и съел бедную девочку, которую потом пришлось выручать охотникам.

А с помощью конфеты «Мишка на Севере», нам, жившим тогда в Ташкенте, никогда не удавалось хоть как-то почувствовать прохладу жарким среднеазиатским летом.

Но названия некоторых конфет все же в той или иной степени соответствовали своему содержанию. Помню как шутили по поводу чрезвычайно популярных тогда конфет «Кара-кум». Мол, жуешь ее и чувствуешь, как песочек скрипит на зубах. А покупая конфеты «Белочка», впоминали сказку Пушкина «О царе Салтане». Все знают, что там: «Белка песенки поет, и орешки все грызет, а орешки не простые, все скорлупки золотые»…

Так вот в конфете «Белочка» иногда вместо орешков попадались скорлупки, но не золотые, как в сказке Пушкина, а вполне натуральные.

Припомнив все это, я захотел поглубже заглянуть в историю фантика. И тут выяснилось, что сведений по этому вопросу не так уж много. Коллекционированием конфетных оберток мало кто занимался, так как это считалось несерьезным занятием для солидного человека. Вот собирать, например, почтовые марки или наклейки от спичечных коробков – это другое дело. Вобщем фанатиков фантиков практически не было, хотя, как всегда, не бывает правил без исключения. И кое-что нашлось.

Заворачивать конфеты в бумажные обертки начали довольно давно. Первые двуслойные, из фольги и бумаги, обертки для конфет появились в 1850 году. Серьезный толчок этому делу дал великий американский изобретатель Томас Эдисон, который попутно с разработкой фонографа, электрической лампочки и множества других полезных вещей, придумал в 1872 году парафинированную бумагу, получившую широкое распространение в качестве обертки для конфет.

Моду на упаковку своих изделий в бумажные фантики российские кондитеры подхватили довольно быстро - в конце позапрошлого века. Над разработкой дизайна кондитерских упаковок в России работали такие известные художники, как Васнецов, Билибин, Бенуа, Врубель, Андреев и многие другие, что делало их настоящими произведениями прикладного искусства. Только понято это было достаточно поздно.

На упаковках и некоторых фантиках помимо обычных рисунков изображали награды кондитерской фирмы, если ей удавалось их получить за высокое качество своей продукции. Высшим достижением считалось получение права помещать на упаковках фирмы информацию о том, что она является «Поставщиком двора Его Императорского Величества».

У меня нашлась парочка подобных фантиков. На обертке конфеты «Петушок - Золотой гребешок» есть Знак качества, а на фантике конфеты «Белое золото» изображена Золотая медаль, которую этот шедевр узбекских кондитеров получил на конкурсе в Пловдиве в 1979 году.

В первые советские годы созданием эскизов для оберток занимались такие выдающиеся художники, как Кандинский и Родченко. В оформлении фантиков тех лет отчетливо просматриваются элементы конструктивизма, а рисунки на них походили на те, что выставлялись в «Окнах РОСТ’а»: с пузатыми буржуями, славными красноармейцами и рабочими с кувалдами в руках. Это вместо дореволюционных «Фавнов», «Дон Жуанов», и «Веселых Вдов».

Увидеть все эти редкие фантики можно благодаря уникальной коллекции Андрея Хальчицкого, который в 1991 году в журнале «Тара и упаковка» опубликовал статью под названием «Кондитерские упаковки: предмет коллекционирования».

Научный сотрудник ВНИИ сельскохозяйственной микробиологии А. Хальчицкий не имел никакого отношения ни к таре, ни к упаковке, но многие годы собирал фантики. Его публикацию восприняли тогда как небольшой закидон научного сотрудника, посвящавшего свой досуг безобидному, но совершенно несерьезному занятию.

Сам он объяснял свой интерес к коллекционированию фантиков так: «Первое - это достаточно оригинальное художественное оформление. Ведь над их созданием трудятся профессиональные художники, иногда довольно известные. И второе - их тесной взаимосвязью с историей страны. Они в оригинальной форме раскрывают колорит того времени, в которое были созданы и, бесспорно, являются своеобразными памятниками культуры и быта».

Вскоре после выхода статьи в свет, А.Хальчицкий эмигрировал в Израиль, естественно, вместе со своей коллекцией. И только через несколько лет после того, как в одной из российских газет была опубликована статья ее корреспондента о его коллекции, увиденной им в Израиле, там поняли, что помимо того, что она стоит больших денег, по ней можно воссоздать историю появления шоколадных конфет в России, начиная с конца XIX века.

В конце концов эту коллекцию выкупил один московский бизнесмен, коллекционер и меценат.

Теперь можно вернуться к моей скромной находке. Подавляющее большинство моих фантиков были предназначены для конфет, произведенных на двух фабриках бывшей Узбекской ССР – Ташкентской «Уртак» и Янгиюльской «Лаззат», то есть они были отпечатаны для провинциальных производителей, а не для таких всесоюзно известных кондитерских гигантов, как, например, фабрики «Большевик», «Рот Фронт» или кондитерский концерн «Бабаевский». Может именно этим они и интересны.

Желающих поздравить юбиляра набрался полный выставочный зал. Звучали поздравительные речи, а сам виновник торжества скромно сидел в углу около сцены и периодически вскакивал, чтобы пожать руку очередному выступающему.

За те годы, что я знаю Якова, мне довелось видеть немало его работ, экспонировавшихся на различных выставках, организуемых Гильдией еврейских художников и мастеров прикладного искусства. Они всегда привлекали внимание своей неординарностью, выдумкой, мастерским исполнением. Увидеть скрытый образ в старом корне, сухой ветке, каповом натеке дано далеко не каждому. Многие из нас видели эти валяющиеся на лесной подстилке, казалось бы никому не нужные, коряги и сучки, небрежно отталкивали их ногой с дороги, а Яков угадывал в них скрытого зверя, голову сказочного героя или просто некую абстрактную причудливую игру природы. Вобщем он умеет посмотреть свежим глазом на обыденное, разглядеть скрытый, загадочный и прекрасный образ в уродливом корне, убрать все лишнее, представив нам его обнаженную суть и выявив таящуюся в нем красоту. Для того, чтобы все это сотворить, мало обладать даром художника, надо еще очень любить природу.

Детство Якова прошло в эвакуации в поселке Чебаркуль Челябинской области, куда он попал из украинского городка Новоград-Волынский.

Поселок Чебаркуль окружала красивая южно-уральская природа, недалеко было озеро Кисегач, Ильменский заповедник. В бараке, в котором жила семья Якова, была соседка, которая часто водила детей в лес, привив им любовь к природе. С тех пор эта его любовь только возросла, а увлечение туризмом со студенческих лет ее укрепило еще больше.

Уже будучи инженером-строителем и работая в Киеве, он участвовал в 1970 году в слете туристов. Там в одной из палаток Яков увидел небольшую выставку поделок из корней и сучьев. Эти лесные скульптуры запали ему в душу настолько, что он решил сам попробовать заниматься этим делом. С тех пор он не изменял своему увлечению. Создав первые пять скульптур, Яков пришел с ними в артклуб «Природа и творчество», куда был сразу же принят. Стал участником многочисленных выставок, в том числе и на ВДНХ СССР. За более чем сорок лет им было создано огромное множество произведений. И мастерство его год от года совершенствовалось и росло.

Его произведения пользовались популярностью среди любителей искусства. Продав часть из своих работ, Яков смог скопить денег на поездку в Израиль к жившей там дочери. Там тоже его произведения быстро раскупили, так что они есть и в Израиле.

В 1996 году Яков с семьей эмигрировал в США. Увлечения своего не оставил. Первой его работой здесь был «Менора» - удивительный семисвечник и прекрасный образчик лесной скульптуры. С 1998 года регулярно участовал в посвященных русской эмиграции фестивалях, проводившихся в Бэттери парке на Манхэттене, а затем в бруклинском Seabreeze Park. И везде работы Якова привлекали внимание посетителей.

Поначалу Яков был активным членом артгруппы Бенсонхерста. Однажды его увидел в Бэттери парке президент Гильдии еврейских художников и мастеров прикладного искусства Илья Натанзон и пригласил его стать ее членом. Яков привел с собой всю артгруппу Бенсонхерста, которая стала костяком Гильдии.

Мастер работает постоянно. Его рабочее место - кухня в квартире, которое стало для него традиционным/ В Киеве он тоже работал на кухне. Не очень удобно, нельзя шуметь, чтобы не беспокоить соседей, но другого места в квартире нет. По этой причине вся обработка корней, сучьев и прочего материала производится им исключительно вручную. За годы собрано множество заготовок, некоторые из которых ждут своей очереди уже десяток лет. Да теперь друзья из Гильдии нередко подбрасыват собственные интересные находки. Так что Яков обеспечен работой на многие годы вперед.
Я спросил его, не приходилось ли ему использовать для своих поделок какие-нибудь нетрадиционные материалы, хотя видел, что в своих работах он использует подобранные в лесу кости мелких животных, панцири черепах, грибы-трутовики, скорлупу кокосовых орехов. Задать такой вопрос меня побудила чрезвычайно оригинального, странного вида ваза, увиденная мною на нынешнем вернисаже. Она была сделана вроде бы из дерева, но оно обладало необычной, своеобразной текстурой. Яков сказал, что будучи в Аризоне, нашел там несколько засохших небольших кактусов, и вот из одного из них он и сотворил эту загадочную вазу.

Я попросил вспомнить его какую-нибудь забавную историю, связанную с его творчеством. Он расскзал мне, что однажды в Киеве к ним в квартиру залезли воры. Как раз перед этим они купили очень дефицитные тогда джинсы и сапоги. Их украли, но ни одну из множества его лесных скульптур, стоявших на серванте, воры не взяли, чем сильно огорчили Якова. Не оценили. Но это шутка, конечно, свидетельство хорошего чувства юмора у автора «лесных скульптур».

Настоящие знатоки искусства ставят очень высоко произведения, созданные прекрасным художником, мастером своего дела Яковом Клейнерманом.

Выставка продлится до середины мая.

Родственников у него в живых никого не осталось, и он частенько пребывал в пасмурном настроении.
Во время всех моих предыдущих визитов к нему он предлагал мне выпить рюмочку водки за компанию, и подходящая закуска всегда у него была. В этот раз я застал его в обеденное время сидящим за столом, на котором стояла мисочка с овсяной кашей.

«Вот на овсянку перешел», - встретил он меня хмуро улыбнувшись, - «желудок болит, ничего есть не могу. А про рюмочку и думать забыл».

После того, как он нехотя доел свою кашу, я подарил ему книгу. Мы немного поговорили, повспоминали. Настроение у него было неважным, и я предложил ему достать его семейный фотоальбом, чтобы посмотреть старые фотографии, немного отвлечься. Перевернув последнюю страницу альбома, он вдруг сказал мне, что у него есть три старых дагеротипа. Вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся, держа в руках три фотографии на металлической основе.

На первой была заснята старушка в черном чепчике и белым бантом у шеи, на второй - бородатый мужчина лет шестидесяти и на третьей – пожилая супружеская пара. На всех была одежда, какую носили в конце позапрошлого века. Так что изображения явно были старые и достаточно типические для того времени. Однако меня смутило то, что все они были цветными. Дагеротипы же должны были быть черно-белыми, так как цветная фотография была изобретена значительно позже. Этот факт вызвал у меня сильные сомнения в том, что это именно дагеротипы. «Это что-то другое», - сказал я. «Они, они», - возразил мне приятель, - «возьми их себе, мне они все равно ни к чему». Я поблагодарил за подарок, и вскоре уехал домой.

Приятель мой всегда был человеком увлекающимся, большим фантазером и часто принимал желаемое за действительное. Однажды он ошарашил меня заявлением, что приобрел картину работы Бартоломео Эстебана Мурильо. Взглянув на полотно, я усомнился в авторстве знаменитого испанского художника и оказался прав. Теперь вот дагеротипы.

Я имел общее представление об этих вещах, но детали подзабыл. Однако точно помнил, что дагеротипия, названная так по имени своего изобретателя французского художника Луи Дагера, является предтечей современной фотографии. Дома я освежил эти сведения в своей памяти, заглянув в Интернет.

Вкратце они сводились к тому, что на протяжении первых десяти лет с момента изобретения в 1839 году, дагеротипия была единственным способом получения фотографических изображений. Сам процесс, в результате которого получался дагеротип был сложным, трудоемким, дорогостоящим и вредным для здоровья. Поэтому старые дагеротипы достаточно редки и дороги.

Фотографическое изображение фиксировалось на тонком листе серебра, припаянном к сравнительно толстому листу меди. Поверхность серебряной пластины полировалась до зеркального блеска, а затем в темноте обрабатывалась парами иода, в результате чего на ней возникала тончайшая пленка чувствительного к действию света иодистого серебра. Подготовленная таким образом пластина вставлялась в фотокамеру, после чего можно было производить съемку, причем экспозиция была очень долгой и могла длиться от 15 до 30 минут в зависимости от освещенности. Полученное изображение проявлялось парами ртути и закреплялось тиосульфатом натрия.

Теперь беглого взгляда на подаренные мне «дагеротипы» оказалось достаточным для того, чтобы понять, что с последними они имеют мало общего. Однако это не были и обычные фотографии, потому что были сделаны на жестяных пластинах. С испода они были покрашены черной краской, местами она облупилась, и из-под нее проступала ржавчина.

Теперь мне уже было интересно узнать, что же это такое. После настойчивых поисков я в конце концов выяснил, обладателем чего я оказался. Передо мной лежали тинтайпы или ферротипы.
Название ферротипия происходит от латинского слова ferrum, что означает железо, а тинтайп от английского слова tin, в переводе на русский – олово. Ферротипия или тинтайп, что одно и то же, является одним из видов фотографии на жестяных или оловянных пластинках, покрытых светочувствительным слоем, состоящим из асфальта и коллодия. Предшественницей тинтайпа была амбротипия, изобретенная в 1851 году американцем Ф.Арчером. Амбротипы делались на стеклянных пластинках, покрытых слоем коллодия с раствореными в нем иодистыми и бромистыми солями серебра. Но стоимость подобных снимков оставалась высокой.

Способ получения фотографических отпечатков на жести придумал француз А.Мартин в 1853 году, а через три года был запатентован в США Г.Смитом и У. Клоэном. Изготовление фотографий на жестяных пластинках оказалось быстрым и дешевым. Благодаря ферротипии мы имеем достаточно много снимков героев и событий Гражданской войны в США. Этот метод просуществовал до середины прошлого века, когда «королевой» фотографии давно уже была фотопленка.

Все ферротипы были черно-белыми, но иногда они подкрашивались вручную и становились цветными. Вот именно такие и были мне подарены. Позже я спросил у своего приятеля, как они у него оказались. Он сказал, что купил их по случаю из-за красивых старинных овальных рамок, в которые они были заключены. Рамки потом он использовал для каких-то своих целей, и ферротипы остались.
Тинтайпов сохранилось достаточно много, любой желающий может их купить на eBay. Стоят они недорого.

Пока я ковырялся со своими ферротипами, я вспомнил, что у меня есть еще пара старых бумажных фотографий, уже не помню каким образом попавших ко мне. Теперь я решил разобраться и с ними. Это были небольшие черно-белые снимки размером с визитную карточку.

Фотокарточки такого формата пользовались громадным успехом в середине позапрошлого века сначала во Франции, где они были изобретены, а затем и во всем мире.

Придумал их французский фотограф Адольф Диздери, который в 1854 году изобрел четырехлинзовый фотоаппрат, способный делать на одной пластине восемь различных небольших снимков, что их сильно удешевило.

Диздери составил огромное состояние на изготовлении портретов, когда готовые отпечатки наклеивались на картонные прямоугольники, соответствующие размерам визитной карточки. По этой причине они и получили свое название Carte-de-Visite или сокращенно CDV. У модного портретиста фотографировались все знаменитости того времени, включая даже самого императора Наполеона III-го.

С тех пор торговля портретами известных людей стала прибыльным делом и распространилась по всему миру. С течением времени размеры их изменились, но суть осталась прежней: фотографии артистов, музыкантов, писателей, поэтов, композиторов, спортсменов, политиков пользовались большим спросом.

В заключение хочу заметить, что казалось бы канувшая в Лету дагеротипия, жива до сих пор. Правда, изготовлением этих фотографических динозавров занимаются энтузиасты-одиночки, но и сегодня при очень большом желании и хороших деньгах можно заказать собственный дагеротип.

Однако наш курортник вышел к морю не для того, чтобы прогуляться, подышать соленым морским воздухом, полюбоваться красивыми видами, нет, он вышел к морю, чтобы почитать газету. Наверное «Правду» или на худой конец «Известия». К морю он повернулся спиной. Похоже оно ему не понравилось. Газета важнее. При первом взгляде на фотографию, я подумал, что он держит ее вверх ногами, судя по напечатанному в газете снимку молодого человека, стоящего на голове. Мне тут же вспомнился старый анекдот на эту тему. Один неграмотный мужик, чтобы показать окружающим что он умеет читать, взял газету и стал ее внимательно рассматривать, держа ее при этом вверх ногами. Подходит другой такой же и спрашивает: «А почему паровоз на этом снимке вверх колесами»? «Опять крушение», - с тяжелым вздохом отвечает грамотей.

Но к нашему герою на фотографии это не относится. Он, конечно, умеет читать. Просто он сложил газету вдвое. Тем не менее, держа ее в руках, он смотрит не на то, что там написано, а в объектив фотоаппарата. То есть он ее не читает, а только делает вид, позирует. При этом он убежден, что сидя в шезлонге спиной к морю, но с газетой в руках, выглядит солидно и добропорядочно. Он покажет эту фотографию на работе, и в следующий раз в характеристике, заверенной в парткоме и профсоюзе, ему напишут, что он политически грамотен и морально устойчив.

Я вовсе не хочу хоть в чем-нибудь упрекнуть этого человека. Мы все были такими.

А еще мне подумалось о происхождении этого снимка. Почти наверняка он был сделан каким-нибудь бродячим фотографом, ходившим взад-вперед по морскому берегу со своим легким раскладным стулом из алюминиевых трубок в одной руке, газетой в другой и болтающимся фотоаппаратом на шее. Этот «мастер» художественной фотографии снимал всех желающих. Несомненно он сам придумал мизансцену для своего снимка. Я нисколько не сомневаюсь в том, что подобных фотографий существует достаточно много, и отличаются они друг от друга только тем, что сидящие на этом походном стуле люди с газетой в руках, обладают разными лицами.

Тем не менее, это был колодец, хотя и выглядел он несколько странновато. Так предстала передо мной скульптурная композиция бруклинского мастера Леонарда Урсачи.

Значимость колодца с чистой водой невозможно переоценить для любой сельской общины, хутора, фермерского хозяйства. Поэтому его легко можно было найти в любой деревне или в загородном поселке. Колодец был уголком для встреч людей, берущих воду из одного источника, хранилищем таинственных, целебных сил, а также заветным местом свиданий и случайных, многообещающих знакомств.

Вообще же колодец – это место в определенной степени мистическое: совокупность сюжетов, в которых он описан или изображен необъятна. В подтверждение этой мысли хочу привести первое и последнее четверостишия из стихотворения «Колодец» А.Дмитровского:

Журавлем скрипит колодец,
Пряча звезды в голубине.
Как ночной канатоходец
Шест качается в окне.
…………………………………..
Тот колодец – он из детства
Машет мне шестом-рукой…
Но теперь он только средство
Обрести ночной покой.

Я подумал, что если колодец является предметом вдохновения для многих поэтов, а также послужил центральной частью сюжета огромного количества живописных полотен российских и западноевропейских художников, неисчислимого множества различных жанровых сценок, то почему бы скульптору тоже не изобразить этот объект своими средствами.

Для той части колодезной шахты, которая возвышается над землей, Леонард Урсачи изготовил блоки из голубоватого акрила. За образец при создании форм для их отливки были взяты старые тесаные булыжники, извлеченные из бруклинских мостовых при их реконструкции. Получившаяся голубая кладка выглядела необычно. Но главная изюминка заключалась в том, что внутрь каждого блока скульптор заключил смятые пластиковые бутылки из-под воды. В результате блоки получились похожими на полупрозрачные глыбы льда, в которые были вморожены просвечивающие сквозь их толщу бутылки с голубыми наклейками.

На дно акриловой кладки Урсачи уложил круглое зеркало, так что каждый, кто наклонится над ней, может увидеть в глубине отражение неба и свою собственную персону, как в настоящем колодце. Я заглянул туда и действительно увидел на голубом фоне отражения окружающих деревьев, а также пару сучков, упавших в шахту, и монетки, неизвестно зачем брошенные в этот «колодец».
Журавль и бадья были сделаны скульптором из бревен и досок, извлеченных им из Ист-Ривер, протекающей в одном блоке от его студии.

В бадью, отступя примерно на ладонь в глубину от ее верхнего края, тоже помещено круглое зеркало, чтобы создать иллюзию того, что она почти доверху наполнена водой.

Должен заметить, что этот деревенский колодец, помещенный в городскую среду, вызывает у снующих вокруг людей мало интереса. К нему практически никто не подходит, чтобы «водицы напиться», хотя для этого нужно сделать буквально пару шагов в сторону от пролегающей рядом дорожки. Люди бегут куда-то не замечая ничего вокруг. От неторопливости сельской жизни здесь ничего не осталось. И колодец мне кажется символом давно ушедшего времени, когда из его гулкой бездны поднимали наверх чистую, прохладную, живую воду и плавно несли ее в ведрах на коромысле домой, как животворящую драгоценность.

Из своего сибирского детства я хорошо помню деревенские колодцы. Все они были с воротом. С журавлем я не видел там ни одного. Отпустив бадью в пахнувший древесной сыростью колодец, надо было придерживать рукой начинавший бешено крутиться ворот с позвякивающей цепью. Потом надо было ее подергать, чтобы зачерпнуть достаточно воды. И лишь после этого можно было крутить ручку, наматывая цепь на ворот и подправляя ее рукой, чтобы она равномерно распределялась по всей его длине. И вот показывалась полнехонькая, с бликами солнца, бадья. Ее надо было подхватить и перелить воду в принесенное с собой ведро. Прохладна, вкусна и чиста была колодезная водица из моего детства! Спасибо Леонарду Урсачи за это воспоминание.

Совершенно другого рода скультурную композицию можно увидеть в Манхэттене на углу Первой авеню и 47-й улицы в той части площади Хаммаршельда, которая ближе всего находится к зданию штаб-квартиры ООН.

Композиция изготовлена, живущей и работающей в Бруклине Рэйчел Оуэнс, из обломков обшивки разобранных на части двух копий армейского вездехода «Хаммер». Элементы обшивки были скомпанованы ею в довольно высокое подобие пирамиды, части который скреплены друг с другом с помощью сварки. Обычно имеющие камуфляжную пятнистую раскраску военные «Хаммеры» здесь перекрашены в светло-серый цвет. Издалека все это можно принять за нерастаявшую кучу слежавшегося старого, грязноватого снега, свезенного сюда с окрестных улиц.

Неожиданным для меня в этом неправильной формы сооружении, названном «Inveterate Composition», оказалось то, что оно подавало признаки жизни. Периодически загорались фары и красные тормозные огни, затем они постепенно меркли. Это действо сопровождалось глухими, заупокойными звуками, будто доносившимися из преисподней.

Постояв недолго около этой абстрактной скульптуры, я ощутил чувство тревоги и беспокойства. Мне представилось, что за несколько минут до того, как я пришел на площадь, здесь лоб в лоб на полном ходу столкнулись два Хаммера. Однако пассажиры обоих внедорожников каким-то невероятным образом остались живы внутри получившейся груды металла. Теперь они оттуда взывают о помощи. Мне захотелось взять в руки болгарку или автогенный резак и вскрыть эту бесформенную кучу спрессовавшихся SUV, чтобы извлечь оттуда несчастных.

Потом из пресс-релиза я узнал, что автор композиции Рэйчел Оуэнс выбрала для аудиосопровождения своей композиции звуки, издаваемые в океане китами. Я уверен, что далеко не каждый слышал песни этих морских великанов. Эффект жутковатый.

Видимо этого и хотела добиться Оуэнс, скрытой целью произведения которой является желание вызвать у зрителя ассоциации с тем, что происходит в нашем мире, переполненном военными конфликтами и террористическим вылазками.

Не успев сделать и пары шагов от входа в метро, я увидел склонившуюся над асфальтом женщину в пышной юбке и невероятной, сделанной из множества искуственных цветов, шляпкой на голове. Эта шляпка походила на большую пеструю, неухоженную клумбу. «Модница» подбирала бычки из-под ног у прохожих. Когда я подошел к ней поближе, выяснилось, что таким образом нарядился черный мужчина.

Средних лет дама, сидя на каменных ступеньках, откинулась назад, подставив солнцу лицо и закрыв глаза. Она явно блаженствовала, не замечая никого вокруг. Молодой парень загорал, поигрывая мышцами обнаженного накачанного торса, а рядом возлежала девица в колготках с огромными дырами на самых интересных местах. Она напомнила мне старый анекдот советских времен, когда в Союзе только входили в моду короткие юбки. Дочь объявляет матери, что хочет пошить себе платье длиной до коленных чашечек. На что мать ей ехидно отвечает: «Чего уж! Сшей такое, чтобы видно было весь сервиз!» К ситуации с нашей девицей хорошо подошла бы фраза, использованная в качестве заголовка известного советского шпионского фильма «Сатурн почти не виден», надо только заменить слово «Сатурн» на «сервиз».

С западной стороны сквера расположилось множество палаток, в которых торговали разной снедью и замечательными цветами, в том числе орхидеями.

Недалеко от этой торговой точки давали концерт скрипач и виолончелист. Выглядели они замученными - похоже уже очень давно музицировали, и это занятие им бесконечно надоело. Поэтому виолончелист вяло водил смычком по струнам, изображая аккомпанемент типа: «Бу-бу, бу-бу», а скрипач в это время то быстрее, то медленнее водил по пустым струнам: «Соль-ре-ля-ми, ми-ля-ре-соль», и так до бесконечности. Шевелить пальцами у него не было ни сил, ни желания. Лишь изредка он позволял себе это сделать. Однако, в футляр из-под скрипки музыкантам все же накидали некоторое количество купюр, не считая мелочи. И хотя их музыкальные импровизации меня не очаровали, я тоже расстался с долларом.

Зато молодой парень, установивший свой микрофон на площадке перед ступеньками с южной стороны сквера, ошарашил меня своим исполнительским талантом. Он «пел» под аккомпанемент какой-то записанной электронной музыки. Было похоже, что у него началась непрерывная отрыжка, низкий регистр которой он умело модулировал, попадая в нужную тональность. Молодежи, расположившейся вокруг этого «соловья», его манера пения явно пришлась по душе. Немного его послушав, они принялись прыгать и скакать вокруг него в каком-то шаманском танце.

Рядом с этой танцевальной площадкой завершал работу над своей большеформатной картиной художник. Он прекрасно обходился без мольберта. Натянутый на подрамник и исполосованный разноцветными линиями холст стоял прямо на асфальте, а автор в порыве вдохновения широкими взмахами набрызгивал кистью желтую краску на свое абстрактное произведение. Получалось ярко и броско, хоть и незатейливо.

Я написал все это, чтобы как-то передать атмосферу, царившую вокруг меня. Приехал-то я сюда не для этого. Мне хотелось увидеть здесь парочку скульптурных произведений, временно установленных по периметру парка.

Сначала я направился на встречу с Энди Уорхолом, который поджидал меня на углу Бродвея и Семнадцатой улицы у северо-западного края Сквера. Вернее не с ним самим, а с его скульптурным изображением. Этот художник, писатель, кинорежиссер и еще много чего был и остается, несмотря на четверть века, прошедшие со времени его смерти, культовой фигурой поп-арта и вообще всего современного искусства.

Скульптура нашла свое временное пристанище поблизости от знаменитой «Фабрики» Уорхола, где были созданы многие произведения современного искусства и проводились вечеринки, похожие на оргии. Изваяние выглядит довольно необычно, хотя выполнено в реалистическом стиле. Я не знаю, из чего оно сделано, но можно подумать, что его создатель, живущий в Нью-Йорке Роб Пруитт, отлил свое произведение из нержавеющей стали, а потом его отполировал. По этой причине семифутового роста металлический Энди сверкает на солнце серебром, свысока через очки поглядывая с бетонного пьедестала на снующих вокруг людей. Меня он тоже не заметил, так как был занят своими делами: болтающимся на шее фотоаппаратом «Полароид» и наполненным покупками бумажным мешком с надписью «Medium Brown Bag», удерживаемым в правой руке.

По плану, Энди простоит на своем углу до середины мая. В любом случае место для временной экспозиции скульптуры Уорхола выбрано очень удачно - именно в этой части людского мурвейника с его закидонами и вывертами, называемого Юнион Сквер, идол поп-арта может чувствовать себя в родной стихии.

Вдоволь налюбововашись на зеркально поблескивающего Энди Уорхола, я отправился вдоль западной стороны сквера на розыски другого временного скульптурного памятника. Но сначала на южном краю Сквера наткнулся на осыпаемый лепестками распустившихся местных магнолий бронзовый монумент Махатме Ганди, который стоит здесь уже более четверти века. Не знаю насколько уютно себя чувствует этот знаменитый пацифист среди постоянного столпотворения Юнион Сквера, но если рассудить, чуть переиначив поговорку «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не воевало», то и Ганди с его неизменным посохом в руке стоится там совсем неплохо. Хотя сейчас представляются абсурдными послания Ганди Гитлеру, в которых он призывал того к миру и человечности. Нынешняя политкорректность мне кажется наследием взглядов Ганди, и она столь же убедительна для нынешних «фюреров». Но это к слову.

Когда я дошел до противоположной, восточной стороны Сквера, то еще издалека увидел на небольшом треугольном пятачке земли нечто очень большое. Величиной со слона. Впрочем это и был слон. Правда, он застыл там в очень необычной позе. Слон стоял… на хоботе. Поставил его в столь оригинальную позицию испанский художник и скульптор Мигель Барсело. Возможно ему чем-то удалось перепугать бедное животное до такой степени, что вынудило его ошарашить таким способом своего преследователя. Однако, вряд ли все же возможно внушить такой ужас слону. Вероятнее всего скульптор действовал по другому.

Например, выбрав себе среди слонов натурщика, Мигель довольно долго мариновал его голодом, чтобы тот сбросил хотя бы центнера два веса и стал способным выполнить задуманный скульптором чрезвычайно экстравагантный трюк, недоступный любому другому слону. В результате Мигель таки добился своего, несчастный «натурщик» похудел и смог встать на хобот, но из-за резкой потери веса шкура на животе у исхудавшего рекордсмена повисла толстыми складками. В процессе голодания он потерял бивни, а хвостик стал таким тоненьким, будто раньше эта часть тела принадлежала ослику Иа-Иа из истории про Винни-Пуха. Просто слон нашел хвостик, потерянный осликом, и присвоил его. Прежними остались только толстые, раскинутые в разные стороны ноги и свисающие с головы, в виде огромных лопухов, уши.

Слон-акробат очень хорошо держит равновесие и простоит на своем месте до конца мая. Так что у всех желающих его увидеть, а также «пообщаться» с Энди Уорхолом есть еще уйма времени.

Автомобильных марок существует великое множество, среди них имеется немало завоевавших почти весь мир, но есть и такие, которые малоизвестны. К последним с чистой совестью можно отнести, по-моему, электромобили марки «Tesla». По крайней мере каждый день их на улице не увидишь, а мне, например, они никогда раньше на глаза не попадались.

И хотя посещение подобного рода торговых точек не входило в наши планы, мы припарковались на стоянке у магазина и из чистого любопытства пошли смотреть машины.

В просторном светлом салоне стояли новенькие, маленькие, двухместные «Теслы», покрашенные в яркие цвета, как новогодние игрушки.

Встретили нас любезно, вручили буклет с характеристиками машины, работающей только на электричестве, и позволили посидеть за ее рулем. Коренное отличие «Теслы» от машин с гибридными двигателями, которые приводятся в движение попеременно с помощью бензина и электричества, заключается в том, что вместо бензобака у нее установлены литиевые батареи.

Двухместный электромобиль, производимый калифорнийской фирмой «Tesla Motors», развивает с места скорость 60 миль в час за 3,9 секунды и на одной зарядке может проехать 244 мили. Полная зарядка батареи машины требует три с половиной часа. Нам с гордостью сообщили также, что электромобиль не нуждается в регулярной замене масла и проверке уровня СО в выхлопных газах, потому что таковых нет. Все это замечательно, но стоит такая игрушка порядка 110-120-ти тысяч долларов в зависимости от года выпуска.

Не знаю, как вы, уважаемые читатели, а мы тогда решили подождать, пока электромобили не станут подешевле. И укатили в Сан-Франциско на машине с обычным бензиновым двигателем.

Вскоре после возвращения из Калифорнии, я, будучи в манхэттенском районе Челси, случайно вышел к Собору Св.Саввы, принадлежащему сербской православной церкви. Из таблички, прикрепленной к стене Собора, я узнал, что это, дышащее стариной, культовое здание было построено в английском готическом стиле по проекту знаменитого архитектора Ричарда Апджона в 1855 году для филиала известнейшей Епископальной церкви Святой Троицы, находящейся в нижнем Манхэттене. В начале 1943-го года здание это, расположненное практически на углу Бродвея и Вест 25-й улицы, было передано сербской православной церкви.

За металлическим заборчиком, огораживающим Собор, слева от центрального входа стоял бронзовый бюст Николы Теслы. Я тут же вспомнил про совсем недавно виденные электромобили «Tesla» и задержался около скульптуры. Бюст был установлен на массивном прямоугольном параллелепипеде из черного полированного мрамора, на котором блестело выведенное большими золотыми буквами имя знаменитого изобретателя и физика - «Nikola Tesla».

Голова ученого была повернута так, что казалось будто он через плечо смотрит в сторону входа в Собор. А еще мне вспомнился бравый солдат Швейк, в одну шеренгу с которым однажды каким-то образом затесался Тесла в цивильном платье. В этот момент суровый фельдфебель рявкнул команду: «Р-р-равняйсь налево!», и все послушно повернули головы в нужную сторону так, чтобы видеть грудь четвертого человека, как положено по уставу. В ту же секунду Тесла был выдернут из строя и запечатлен в бронзе, не успев даже взглянуть на того, кто проделал с ним такую штуку.

Позже я узнал, что бюст, отлитый скульптором из Белграда Мариной Живич, был торжественно открыт около Собора в январе 2007 года, вскоре после празднования 150-летия со дня рождения знаменитого изобретателя.

Живич изобразила Теслу в зрелом возрасте, с характерной для того времени прической, когда волосы распадаются на две стороны от центрального пробора. На нем рубашка со стоячим воротником, гастук и вечерний пиджак. Это именно тот образ, в котором он запомнился миру.

Огорчительным, на мой взгляд, являлось лишь то, что постамент был слишком велик для небольшого скульптурного портрета великого инноватора. По моему мнению бюст Николы Теслы надо было бы установить на чем-нибудь более изящном.

Стоя около скромного памятника изобретателю в Нью-Йорке, я невольно сравнивал его с великолепным монументом этому человеку, который я видел много раз на Козьем острове, расположенном посреди Ниагары в городе Ниагара Фоллс на самой границе с Канадой. Когда-то я подрабатывал гидом и много раз водил группы туристов на Ниагарский водопад. И когда мы смотрели на это чудо природы с американской стороны, то всегда имели возможность увидеть и памятник Тесле.
Созданный хорватским скульптором Франьо Кршиничем, он был открыт в 1976 году. Монумент является даром бывшей Югославии Соединенным Штатам Америки. Никола Тесла изображен там сидящим на табурете с планом гидроэлектростанции, разложенным на коленях.

Спустя тридцать лет, памятник создателю первой гидроэлектростанции, работы канадского скульптора Леса Дрисдэйла, был открыт и в канадской части этого города.

Сразу два памятника знаменитому изобретателю на берегах Ниагары появились не случайно.
Долгие годы Тесла мечтал получить электричество, используя в качестве источника энергии такое природное чудо, как Ниагарский водопад. И в конце 1893 года его мечта получила возможность воплотиться в жизнь после того, как основатель «The Westinghouse Electric Company» Джордж Вестингхаус получил контракт на строительство там электростанции.

Международная комиссия, созданная для рассмотрения проектов гидроэлектростанции, собирала предложения от специалистов со всего света, но не могла остановиться ни на одном. Предложения были самыми разнообразными, включая фантастические, но одним из главных был проект Т.Эдисона, предусматривающий получение постоянного тока, в то время, как Тесла делал ставку на ток переменный.

Во главе комиссии стоял знаменитый британский физик лорд Келвин, который был противником переменного тока, как и Эдисон. Однако он резко изменил свое мнение по этому вопросу после посещения Чикагской промышленной выставки. Убедившись во многих преимуществах переменного тока, он посоветовал Вестингхаусу склониться на сторону Теслы и построить на Ниагаре электростанцию, вырабатывающую именно этот вид тока.

Период разработки проекта был очень тяжелым для инженеров, техников и рабочих, но еще тяжелее он был для сомневающихся в исходе дела инвесторов, среди которых были такие богатейшие люди Америки и Европы, как Дж.П Морган, Дж. Астор, Лорд Ротшильд и У. Вандербилт. Спустя несколько лет сомнений и финансовых трудностей, проект был завершен. Тесла не сомневался в эффективности своей идеи. Иное дело финансисты – их грызли сомнения.

Однако все опасения оказались напрасными. В полночь 16 ноября 1896 года кнопка коммутатора была нажата, и в тот же миг электрические лампочки вспыхнули в Буффало – первом городе, куда была протянута линия электропередачи. На следующий день «Niagara Falls Gazette» писала: «Поворот выключателя на Ниагарской электростанции символизировал завершение работы, заставившей Ниагару течь в гору». Заказы на электроэнергию посыпались, как из рога изобилия. Через несколько лет число генераторов на электростанции достигло запланированных десяти, а линии электропередач дотянулись до Нью-Йорка. Бродвей засверкал электрическими огнями, трамваи на улицах и подземные поезда метро стали получать энергию для своих двигателей от Ниагары. Даже электрические сети Эдисона, использовавшие постоянный ток, перешли на ток переменный. Так в «Войне токов» Никола Тесла нанес сокрушающий удар по промышленному применению постоянного тока, триумфально выиграв схватку с Томасом Эдисоном.

А гидроэлектростанция на Ниагаре стала тем местом, откуда началась электрификация нашей планеты.

Вот такие три заочные встречи с великим физиком и изобретателем случились со мною.

Однако в доме было тепло, и мы немного расслабились. Утро встретило нас веселой капелью, голубым небом в кучевых облаках и невероятно свежим, ароматным воздухом. Пробираясь по дорожкам, протоптанным в снегу на пути к кафе, где мы собрались позавтракать, я вспомнил молодость и свои экспедиционные поездки на перевал Тюя-Ашу, расположенный на высоте 3200 м над уровнем моря в горах Тянь-Шаня в Киргизии. Еще в середине июня там лежали такие же сугробы. Чуть выше покоились уже вечные снега, а вокруг перевала на обширных проталинах во всю цвели довольно невзрачные на вид эдельвейсы.

Здесь же в горах Сьерра-Невады мы не забрались на такую высоту, и природа вокруг была совсем иной. Горы окрест поросли густым хвойным лесом, где среди сосен и елок выделялись своими размерами и красноватой корой гигантские секвойи. По этому признаку молодые деревья четко выделялись среди себе подобных. Ну, а уж гигантов ни с чем нельзя было спутать. Издали они были похожи на высоченные и толстенные столбы, из верхних частей которых торчали ветви, каждая из которых сама по себе была хорошим деревом. Странной особенностью секвой является то, что стволы у них очень плавно и медленно сужаются кверху, оставаясь почти одного и того же диаметра чуть не до самой макушки. Этим объясняется тот факт, что не будучи самыми высокими деревьями в мире, они являются непревзойденными рекордсменами по объему заключенной в них древесины.

Каждое большое дерево в парке имеет собственное имя, часто героя Гражданской войны или какого-либо штата, и первым среди этих великанов является Sherman Tree. К нему совершают паломничество все посетители парка. Дерево было названо в честь героя Гражданской войны генерала северян Уильяма Текумсе Шермана. Мы, конечно, тоже поглазели на это чудо природы. Описать его размеры с помощью слов «огромное», «колоссальное», «гигантское» довольно трудно, потому что они ничего конкретного не означают. Все ведь познается в сравнении. По этой причине я хочу привести несколько примеров. И хотя при желании их можно найти в Интернете, я все же не могу удержаться. Итак, коротко. Если поставить секвойю «Генерал Шерман» посреди хайвея, то она перекроет три полосы для движения. Вес этого дерева превышает суммарный вес десяти голубых китов, и это при том, что каждый из них весит примерно 150 тонн, являясь наиболее крупным животным, которое когда-либо жило на Земле.

Я назвал свою статью «Слоны растительного царства», но может лучше было бы назвать ее «Сухопутные киты»? Не знаю. Уверен только в том, что гигантские секвойи, производят потрясающее впечатление на всех, кто их видел.

Возраст «Генерала Шермана» ученые оценивают примерно в две с половиной тысячи лет. Однако, стоя около этого современника древнеегипетских фараонов, я подумал вовсе не о них, а о подосиновиках и подберезовиках. Мне пришла в голову нелепая мысль о том, каких же размеров должны были быть подсеквойники, если они когда-либо существовали? И мне представился гриб, для засолки которого потребовалась бы пара хороших бочек. Может местные индейцы еще тысячу лет назад лакомилсь подобными деликатесами, пока не съели их все до последнего.

Но все это из области фантастики, а в реальности лакомиться, например, орешками из шишек секвойи они не могли, потому что шишки у этих великанов в отличие от всем нам знакомых кедров совсем небольшие, примерно с яйцо куропатки, а семена и вовсе мелкие. Они разносятся ветром.

Интресно, что там же, в горах Сьерра-Невады растет сосна Ламперта, у которой шишки вырастают до полуметра в длину. Одну такую я подобрал и сфотографировался вместе с ней.

Мы много ходили по парку, где есть немало упавших секвой. В некоторых из них проделаны проходы вроде невысоких арок. Есть и настоящий туннель, по которому можно пройтись вдоль лежащего на земле ствола.

В день отъезда из парка на наше «счастье» выдалась невероятная погодка. Из низких туч периодически шел снег, часто опускался туман, сквозь который почти ничего не было видно. А нам надо было ехать по горным дорогам, которые постоянно угрожали закрыть.

Несмотря на подобные предупреждения мы все же отправились в путь, потому что среди секвой больше оставаться не могли. У нас были зарезервированы места в гостинице на самой границе с Йосемитским парком. Тем временем с неба уже падали не снежинки, а сыпала довольно крупная дробь, правда, белого цвета. Вобщем град без дождя, сухая пороша. На открытых скальных склонах хорошо было видно, как шарики замерзшей воды скатываются вниз, скапливаясь белыми полосами на каждом каменном выступе и в каждой самой узенькой щелке.

Добравшись до этого места в своем повествовании, я решил глубоко вдохнуть, отвлечься от основной темы и сказать несколько слов совсем о другом.

Речь пойдет о встречах в Сакраменто и конечном пункте нашего путешествия Сан-Франциско. Однако, сначала необходимо сделать небольшое отступление.

В начале прошлого века два брата моей бабушки уехали в Америку и осели в Калифорнии. После революции связь с ними была утеряна. Когда мы поселились в Нью-Йорке, я попытался найти своих американских родственников. Однако, безуспешно. Лет через двенадцать после этого они вдруг сами вышли на меня благодаря Интернету. Один из моих троюродных братьев наткнулся на мой блог, в котором я писал о своем прадеде. Завязалась перписка. В результате выяснилось, что у меня здесь есть одиннадцать троюродных братьев и сестер. Большинство из них живут в Калифорнии. Бабушкины братья поменяли в Америке свою еврейскую фамилию Ланис. Один стал Льюисом, а другой Деланисом. Их дети и внуки стали носить соответстующие фамилии. Мы этого не знали, потому я и не мог их найти.

Двое из семейства Льюисов жили в городах, лежащих на пути нашего следования. В Сакраменто жила моя троюродная сестра Клэр, а в городке под Сан-Франциско – мой брат Марк. Вот с ними мы и договорились встретиться.

Обе встречи состоялись, и мы хорошо провели время в разговорах и воспоминаниях.

А затеял я этот рассказ только потому, что увидел на примере своих родственников, которые являются американцами в третьем поколении, как работал в прошлом веке американский плавильный котел. Это сейчас он дает сбои. Тогда было другое дело.

Ни Клэр, ни Марк ни слова не говорят по-русски. Все шестеро их родных братьев и сестер, а также и они сами, имеют высшее образование. Среди них есть врачи, адвокаты, известный ученый геолог, программисты и педагоги. Их отец Альберт, племянник моей бабушки, перешел в католичество, и все его дети относятся к этой конфессии.

Однако корни свои помнят, а Марк очень интересуется своей родословной с российской стороны, и многое сделал, чтобы собрать сведения о своем прадеде. Я ему сильно в этом помог, так как хорошо помнил двоих родных братьев и троих сестер его дедушки, которые остались жить на своей родине в Красноярске.

Марк показал нам некоторые фотографии своих братьев и сестер. Выяснилось, что один из них женат на японке, другой на пуэрто-риканке. Сам Марк недавно оводовел, а женат был на кореянке, имеет двоих детей. Кем же являются представители четвертого поколнеия еврея, приехавшего в Америку из Красноярска? Настоящими американцами. Это, конечно, здорово, но и грустно немного. Ничего еврейского в них не осталось.

Дойдя до этого места, читатель может законно спросить: «Где секвойи, а где родственники автора?» Я отвечу: «Несмотря на глубокие различия, и те, и другие - жители этой страны. Просто секвойи поселились здесь раньше».

А теперь можно вернуться к горным лабиринтам и серпантинам, по которым нам все же удалось благополучно доехать до места нашей очередной ночевки - Yosemite View Lodge, расположенного на самом берегу шумной горной речки, бегущей по дну красивого ущелья. Ночью в нашей комнате был слышен неумолчный говор бурливого потока, но этот «белый» шум нам совершенно не мешал, все хорошо выспались, в отличие от номера в предыдущей гостинице, где что-то постоянно и нудно гудело в системе центрального кондиционирования воздуха. Это ужасно раздражало.

Наступившее утро в красивейшем Йосемитском Национальном парке выдалось переменно-облачным, причем чаще именно облачным и очень прохладным. Временами накрапывал дождик, переходящий в легкий снежок. Голубые пятна на небе были редки, но в такие моменты мы успели сделать немало снимков.

По парку к самым красивым местам ходят Shuttles, потом надо идти пешком, но обычно недалеко. Территория парка - это в основном хвойный лес из разных пород деревьев и высоченные, почти вертикально вознесшиеся над долиной, скалы, с которых низвергаются многочисленные водопады и водопадики. С ними нам повезло, так как обильные осадки и тающие снега переполнили речки и ручьи, которые летом почти иссякают. Все водопады в парке были мощны и многоводны, причем даже те из них, которые в летнее время просто отсутствуют из-за пересыхания ручьев.

Вобщем водопадов мы видели множество и, конечно же, поднялись к Upper & Lower Yosemite Falls – самому большому водопаду парка, состоящему из двух частей. Верхняя обрушивается с высоты более четырехсот метров на небольшую промежуточную площадку, а оттуда падает вниз еще примерно на сто метров. Впечатляющее зрелище.

Добрались мы и до Mirror Lake, в чистейшей зеленоватой воде которого, как в зеркале, четко отражаются небо, лес и скалы.

Дальнейший наш путь лежал через столицу Калифорнии Сакраменто в городок Купертино, приютившийся в Силиконовой долине. Городок маленький, но удаленький, в нем разместились штаб-квартира Google, Apple Campus, а также интересный Музей истории компьютеров. Мы посетили все эти три места, в каждом из которых мой сын-программист получал лишний повод гордиться своей профессией. Вечер мы провели в Outback с друзьями, которых не видели пятнадать лет. В их семье прибавилось трое детей.

Утро следующего дня мы встречали в Сан-Франциско. Я не стану описывать этот город, о котором каждый может найти любые сведения, какие захочет. Упомяну лишь о двух местах. Первое - это совершенно необычная Lombard Street, которая падает вниз по очень крутому склону холма. Автомобильная дорога с односторонним движением по ней проложена змейкой. Очень оригинальная, ни на какую другую не похожая улица, спускаясь по которой испытываешь довольно острые ощущения. Тем не менеее машин на ней всегда много – это катаются гости города.

Второе место это, конечно же, знаментиый Golden Gate Bridge, перекинутый над бухтой Золотой Рог.
Запарковавшись на сан-францисской стороне моста, на котором пухла огромная автомобильная пробка, мы решили перейти его пешком. Однако, нам не удалось дойти даже до первой опорной башни, так как дорожка около нее оказалась перекрытой полицией. Пришлось вернуться. Забрали машину и пристроились к трафику. По мосту машины еле ползли. По дороге выяснилась причина невозможности дойти до опорной башни. Мы увидели, что у края окружающего ее балкончика, вцепившись в загородку с наружной стороны, стоит молодой парень - потенциальный самоубийца, а неподалеку толпятся полцейские и ведут с ним беседы, отговаривая бросаться вниз с жуткой высоты.

Сделанная из плоских балясин, перекрытых такими же перилами, загородка над той частью моста, которая находится над землей, была наращена высокой металлической сеткой, а в той части, где мост висит над водой, имеется только относительно невысокая, примерно по грудь человека среднего роста, простая балюстрада, перелезть через которую не стоит большого труда. Сын высказал мысль, что полицейским неохота отскребать тела самоубийц от бетонных крыш расположенных внизу фортов. Другое дело выловить труп из воды, это гораздо проще. Вот они и не нарастили ограждение в центральной части мостового пролета дополнительной сеткой.

На другой стороне пролива находится маленький, довольно уютный городок Sausalito, по которому мы бродили часа полтора в надежде на то, что за это время ситуация как-то разрешится и пробка на мосту рассосется. Однако, мы ошиблись. Пробка в обратную сторону была еще длиннее и тягучее. Проползая мимо злополучной опорной башни, мы увидели прежнюю картину. Парень все еще стоял за загородкой, а полицейские вели с ним беседы. Чем все закончилось, я не знаю, так как в местных новостях мы не услышали об этом ни слова. Видимо, ситуация настолько привычна, что ей не уделяют особого внимания. А может на нужный телеканал не попали. Но каждый водитель, едущий по мосту, притормаживал у башни и пялил глаза на происходящее, что и способствовало возникновению громадной пробки. Вобщем это была типичная ситуация, которая хорошо описывется американским словечком rubbernecking – у всех шея делалась резиновой и вытягивалась в сторону кучки полицейских и потенциального самоубийцы.

Здесь можно было бы поставить точку, так как на следующий день мы улетели из Сан-Франциско домой в Нью-Йорк. Но не хочется заканчивать на минорной ноте. Лучше лишний раз скажу, что Америка – замечательная страна, полная истинных чудес и красот.

Но, как известно, из любого правила бывают исключения. Я знаю одно место на востоке США, где торнадо «бушует» с конца сентября прошлого года и единственным следствием его столь длительного существования является повышенное внимание к нему со стороны многочисленных прохожих и туристов.

Место это находится в Нью-Йорке у юго-восточного входа в Центральный парк на Манхэттене и называется оно Дорис Фридман Плаза. Именно там на небольшом пятачке воздвиг свое внушительных размеров произведение «Торнадо» немецкий скульптор Майкл Сэйлсторфер.

«Торнадо» вознесся над площадью на высоту более девяти метров и, кучерявясь черными, червеобразными пыльными извивами, застыл на одном месте, раздумывая в какую сторону ему податься и что бы такое сокрушить.

Когда впервые мне попалось на глаза это скульптурное произведение, я не смог догадаться из чего оно сделано. Глядя издали на странное сооружение и не ведая о том, как оно названо, я увидел поначалу лишь огромный перезрелый гриб-сморчок с характерной, изборожденной многочисленными складками, сморщенной шляпкой, насаженной на белую ножку. Я даже подумал, что автор, наверное, родом из Миннесоты, в которой сморчок съедобный законодательно признан официальным грибом штата.

Однако, подойдя поближе, я с удивленнием обнаружил, что шляпка «гриба» сделана из автомобильных камер, извлеченных из покрышек больших грузовиков. Все странные округлости, издали похожие на локальные вихри, крутящиеся внутри самого смерча, оказались связками искусно переплетенных между собой надутых воздухом камер. Каждые два-три вставленных друг в друга резиновых бублика в виде отдельной части единой модернистской скульптуры подвешены на стальную спиралеобразную конструкцию, которая служит жесткой основой всего сооружения. Получилась непохожая на все ранее мною виденное, весьма оригинальная, привлекающая взгляд, штуковина. Мне осталось только подивиться изобретательности художника, нашедшего такое своеобразное применение для автомобильных камер. Плотно нанизанные на основу, они действительно производят впечатление клубящегося, насыщенного поднятой с земли черной пылью, вихря.

Скульптурная композиция «Торнадо» - первая крупноформатная работа Майкла Сэйлсторфера, выставленная в Нью-Йорке под открытым небом.

Будущий скульптор родился в маленьком баварском городе Вельдене. В настоящее время живет и работает в Берлине. Его работы экспонировались во многих странах Европы, а также в различных галереях нашей страны.

В то время, как «Торнадо» Майкла Сэйлсторфера уже в течение четырех месяцев не может вырваться с Дорис Фридман Плазы на просторы Нью-Йорка, почти три десятка окрашенных в разные цвета бронзовых скульптур, созданных Петером Войтюком, разметало вдоль Бродвея от Columbus Circle аж до 168-й улицы.

Этот международно признанный мастер известен изваяниями различных представителей мира живой природы.

Начинается парад его произведений парой слонов в натуральную величину, застывших в самом центре площади Колумба у подножия памятника великому мореплавателю. один из слонов держит на хоботе большое яблоко.

Следующая скульптурная композиция находится в Данте-парке напротив Линкольн-центра. Называется она «Падающие яблоки». На готовой через мгновение рассыпаться кучке яблок сидит черный ворон. Одно яблоко уже упало. Кажется сейчас начнут рушиться и все остальные и невольно ждешь, когда же ворон вспорхнет с еле удерживающих баланс яблок. Но они не падают и создается впечатление, что ворон чувствует себя вполне уверенно, сидя наверху чрезвычайно неустойчивой пирамиды. Я долго смотрел на эту композицию и мне она показалась весьма символической, имеющий прямое отношение к нашей сегодняшней жизни во время затянувшегося экономического кризиса. Хотя мы думаем, что наше положение более или менее устойчиво, все может рухнуть в один момент от малейшего сотрясения почвы.

На пересечении Бродвея и 67-й улицы стоит скульптура, названная автором «The Bear Cat». В английском языке это словосочетание употребляют для обозначения бинтуронга – хищника из семейства вивероровых. Этого обитателя джунглей Юго-Восточной Азии называют “кот-медведь” из-за определенного сходства строения тела с кошачьими и медвежьей манерой передвижения по земле.
Так вот этот странный зверь по прихоти скульптора балансирует на яблоке, удерживая на правой лапе ворона.

Перескочив через одну скульптуру, мы опять увидим на очередном перекрестке яблоки и ворона. В этот раз ворон сидит на трех яблоках, поставленных одно на другое, то есть снова на чрезвычайно неустойчивой опоре. Волей-неволей начинаешь думать, что автор этих произведений не верит в надежность нашего мира. По крайней мере у меня создалось такое впечатление.

Но надежда все же есть. И вселяет ее забавная, на мой взгляд, скульптура новозеландской бескрылой птицы киви, застывшей в нелепой позе с блестящим металлическим шариком в клюве около станции метро на 72-й улице. Птичка так обрадовалась своей находке, что от счастья потеряла равновесие, завалившись на спину и растопырив лапки. Эта покрашенная в яркий синий цвет скульптура вселяет оптимизм, напоминая, что надо уметь радоваться даже малому.

Любой желающий увидеть все скульптуры Войтюка, представленные на этой первой выставке под открытым небом работ мастера в Нью-Йорке, имеет возможность неспеша пройтись вдоль Бродвея. Всего-то сто девять блоков. При желании это можно сделать в несколько приемов, так как выставка продлится до конца апреля нынешнего года. Хочу лишь заметить, что яблоки и вороны попадутся на глаза любознательному пешеходу еще не один раз. Это наводит меня на мысль, что для скульптора эти образы таят в себе какой-то сакральный смысл.

Как здесь не вспомнить знаменитое стихотворение Эдгара По «Ворон» и его концовку (в переводе Д.Мережковского):

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, - на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда.
Не восстанет - никогда!

А может зря мне воспонилось это стихотворение. Не всегда же бушуют торнадо. Чаще веет теплый, приятный ветрок.

Американский мастер Петер Войтюк, признанный лучшим скульптором-анималистом в западном мире, живет и работает попеременно в городе Санта-Фе - столице штата Нью-Мексико и Таиланде.

Я шел неспеша, любуясь желтым песком, голубыми волнами, синим небом и наслаждаясь легким бризом, дующим с океана.

Вот так прогуливаясь и просто глядя по сторонам, я неожиданно увидел длинную, вытянувшуюся вдоль Вест 21-й улицы, кирпичную стену здания, арочный фасад которого выходил на бордвок. Стена привлекла мое внимание многочисленными круглыми цветными керамическими медальонами и большим фигурным оконным проемом, окруженным красивым терракотовым орнаментом.

Облупившаяся штукатурка, раскрашенные листы фанеры в арках фасада и плотно закрытые металлическими гофрированными жалюзи входы, делали здание похожим на увядшую красавицу, всеми брошенную и забытую. Но былая красота оказалась неподвластной времени. Хотя на всем здании лежала печать запустения и неухоженности, оно резко отличалось от соседей своей неординарностью. Теперь так не строят, а тем более не украшают наружные стены цветной глазурованной терракотой.

Вобщем я довольно надолго задержался у этого старого «могиканина», разглядывая и фотографируя орнаменты и сюжеты в медальонах. А придя домой, разыскал кое-какие сведения о заинтересовавшем меня незнакомце.

Оказалось, что это здание было построено в 1923 году по проекту архитектурной студии Деннисона и Хиронса для предпринимателей братьев Уильяма и Сэмюэля Чайлдсов под их новый ресторан. Планировщики использовали довольно редкий для Нью-Йорка стиль испанского колониального возрождения, дополненный разнообразными орнаментами, связанными с морскими мотивами, что оправдывалось расположением здания на океанском берегу.

Многоцветные экзотические терракотовые узоры обрамляли арки здания, его оконные проемы и простенки. Заказчики не пожалели денег на богатую, может иногда даже слишком пышную, отделку здания. Каких только морских тварей они не поместили на стенах своего заведения! Я углядел там осьминогов, крабов и лобстеров, разнообразных фантастических рыбин, створки раковин и ракушки. А еще там были изображения кораблей и морского бога Нептуна, а так же его трезубца, увитого водорослями. Все эти обитатели морского царства, а также многочисленные завитушки и затейливые растительные узоры были сделаны из терракоты по моделям известного скульптора Макса Кека.
Кроме этого, здание украшают четыре вида медальонов, рисунки на которых затем многократно повторяются по его периметру. На первом медальоне изображен только что вынырнувший из морской пучины Нептун с трезубцем и свисающими с рук мокрыми водорослями. На втором - венецианская галера с полощущимися на ветру флажками с длинными узкими полотнищами. На третьем запечатлен английский галеон «Золотая лань», совершивший в 1577-1580-годах кругосветное плавание под командованием Френсиса Дрейка. На последнем - пара рыб, плещущихся в открытом океане.

Цветистые украшения стен, необычный архитектурный стиль – все это было призвано придать зданию вид, приличествующий крупнейшему курорту того времени – Кони Айленду. В 20-х годах прошлого века мимо фасада этого ресторана фланировали огромные толпы отдыхающих со всего света.
На крыше здания располагалась увитая вечнозелеными растениями пергола, в тени которой укрывались столики, сидя за которыми можно было любоваться прекрасным видом на океан.
Чайлдс-ресторан, а именно так назывлось это шикарное место, являлся одним из крупнейших в сети заведений подобного рода в стране.

Сеть была основана в 1889 году братьями Уильямом и Сэмюэлем Чайлдсами, которые были родом из Нью-Джерси. Они приобщились к ресторанному бизнесу еще в свои молодые годы, когда работали у предпринимателя А.Деннетта, владевшего ресторанами в Филадельфии, Нью-Йорке и Бостоне.

Желая иметь собственное дело, братья с полутора тысячами долларов в кармане и набором подержанной мебели открыли свое первое предприятие на Кортлэнд стрит в Манхэттене. Их заведение имело столь большой успех, что буквально через несколько месяцев они смогли открыть вторую точку общепита. И дальше все пошло по нарастающей. Первоначальной их задачей было обеспечить своих клиентов здоровой и вкусной едой по разумным ценам, но затем по мере развития бизнеса меню в их ресторанах стало сильно вариировать, отражая уникальную локализацию каждого из них.

И здесь я хотел бы немного отвлечься от успешных бизнесменов Чайлдсов и поговорить о том, что способствовало их успеху.

Начиная со второй половины 19-го века психология американского потребителя начала существенно меняться под влиянием перехода большого числа людей от сельского уклада жизни к городскому. По мере того, как росли города, патриархальная традиция домашнего семейного застолья стала заменяться привычкой трапезничать в неимоверно расплодившихся недорогих кофейнях, суповых кухнях, кафе и ресторанах, которые предлагали неплохую еду за умеренную плату. В значительной степени этому способствовали и многочисленные эмигранты-мужчины, которые часто приезжали в Америку «на разведку» без семьи и не имели возможности готовить себе пищу дома. В свою очередь конкуренция вынуждала наиболее предприимчивых и успешных бизнесменов открывать достаточно дорогие рестораны, привлекавшие посетителей отличным сервисом и изысканной европейской кухней.
Успеху рестораторов Чайлдсов способствовало то, что они смогли выработать свой собственный стиль для своих заведений. Во всех их ресторанах стены и полы выкладывались белоснежной кафельной плиткой, столешницы делались из белого мрамора, а официанткам выдавалась накрахмаленная белая униформа, чтобы подчеркнуть чистоту и опрятность всего заведения. Благодря этим и некоторым другим инновациям, например, внедрению кафетериев с самообслуживанием, через десять лет работы братья Чайлдс владели сетью из более чем сотни ресторанов, расположенных в 33-х городах Соединенных Штатов и Канады.

Но как это обычно бывает, не всегда братьям удавалоь ухватить Жар-птицу удачи за хвост. В 1925 году Сэмюэль Чайлдс умер, дело начало понемногу хиреть, хотя и продолжало существовать. В 1939 году компания получила контракт на право обеспечения всяческой снедью Всемирную Ярамарку в Нью-Йорке. Одних только хот-догов она тогда продала более шестнадцати миллионов.

Однако всему есть время расцвета и время увядания. В 1950 году Чайлдс-компани была продана изготовителю мороженого Льюису Шерри, но вскоре была перекуплена и дальше, что называется, пошла по рукам.

Это не могло не отразиться и на здании, с описания которого я начал свой рассказ. В конце 50-х годов пустовавшее помещение бывшего шикарного ресторана был приспособлено под кондитерскую фабрику. А сейчас, насколько мне известно, оно просто пустует.

Замечательные терракотовые орнаменты, сверкавшие когда-то разноцветной глазурью, теперь поблекли, частично осыпались, покрылись пылью и сине-зелеными водорослями. Заброшенность и запустение.

Я приходил в бывшему Чайлдс-ресторану много раз. Изредка, когда я смотрел на это старое, когда-то роскошное здание, у меня перед глазами вставала известная картина художника-передвижника В. Максимова «Все в прошлом». Но чаще всего у меня возникало острое желание перенестись на машине времени в первую половину двадцатых годов прошлого века, чтобы посидеть в беседке на крыше этого ресторана в эпоху его расцвета. И любуясь шикарным видом на океан, съесть, потягивая из бокала французское бордо, стейк из мяса коровы, выросшей на обыкновенном сене или силосе, а не выкормленной генетически модифированной кукурузой. Или под белое вино отведать, не боясь отравиться, устриц и завершить пиршество каким-нибудь рыбным блюдом, приготовленным, например, из морского окуня, пойманного где-нибудь неподалеку в еще не загрязненных нью-йоркских океанских водах. Но нет у меня машины времени. Остается только давать волю воображению.

Здесь лишь замечу, что на территории нынешних Соединенных Штатов первые изделия из стекла были обнаружены во время раскопок в районе поселка Джеймстаун, основанного в 1607 году английскими колонистами на территории нынешнего штата Вирджиния. Это были пузырьки, в которых поселенцы хранили лекарства.

С тех пор много воды утекло, в стране появилось множество предприятий, на которых производились изделия из стекла. Однако можно отметить, что некий расцвет этой индустрии произошел, как ни парадоксально, в годы Великой депрессии, разразившейся в 1929 году. Дело в том, что даже в самые плохие времена современные люди нуждается хотя бы в простых тарелках и чашках, которые можно было бы поставить на стол во время трапезы. В годы депрессии, когда свирепствовали безработица и безденежье, американцы не могли позволить себе сервизы из фарфора, но дешевые стеклянные очень неплохо продавались. Причем отдельные предметы из сервизов в качестве рекламы могли раздаваться бесплатно, прилагаясь к определенным продуктовым покупкам. В тридцатые годы прошлого столетия более двадцати производителей поставляли на рынок сервизы из прозрачного и цветного стекла. Существует более сотни их разновидностей. С начала шестидесятых годов прошлого века эти сервизы стали предметом вожделения множества коллекционеров. Это так называемое «depression glass». Один из таких энтузиастов Джин Флоренс к 2009 году осуществил 19 выпусков «Collector’s Encyclopedia of Depression Glass». В этой энциклопедии имеются цветные фотографии различных наборов стеклянной посуды с указанием производителя и цены. Сейчас некоторые редкие изделия из простого стекла того времени могут стоить нескольких сотен долларов.

Разрозненные тарелки, чашки, блюдца, сахарницы, молочницы и тому подобная посуда эпохи depression glass можно найти иногда на блошиных рынках, но существует и много новоделов, так что в ширпотребе того времени надо хотя бы элементарно разбираться.

Очень много фабрик, производивших тогда стеклянные изделия, располагалось в штате Западная Вирджиния. Причина этого лежит на поверхности, а точнее в глубине недр этого штата, обладающего большими залежами силикатного песка, из которого делают стекло, и приличными запасами природного газа, необходимого для его выплавки. За всю историю Западной Вирджинии там было более пятисот таких производств. Некоторые разорялись или прекращали существование по иным причинам, а другие существуют и по сей день.

Я хочу кратко рассказать об одной такой компании, которая выпускала изделия из стекла с 1949-го по 2002-й год и называлась Pilgrim Glass Co. Почему о ней, а не, например, о не менее известных Blenko Glass Company или Kanawha Glass Company? Ответ прост – потому, что лет 10 назад я задешево купил на флимаркете четыре замечательных, на мой взгляд, маленьких декоративных кувшинчика, произведенных именно этой компанией.

Вот, например, два из них. Они напоминают мне двух кумушек встретившихся на улице. И та, что слева, уперлась рукой в бок и качает права.

Сейчас изделия Pilgrim Glass, которые делались вручную, пользуются большим спросом у коллекционеров. Здесь можно вспомнить о художниках, картины которых при жизни их авторов никто не хотел покупать даже за гроши, а после их смерти они становились дорогущими и желанными.
За полувековую историю существования умельцы из Pilgrim Glass Company создали большое количество оригинальных изделий из множества разновидностей стекла. Здесь были вазы, графины, конфетницы, кувшины, пепельницы, подсвечники, фигурки животных, рыб и птиц.

Из всех разновидностей стекла я расскажу только о двух. Сначала о стекле с эффектом кракле. Иначе его еще называют битое стекло. Его изобрели еще в 16-м веке итальянские мастера с острова Мурано. Трещиноватый узор или кракелаж получался благодаря тому, что выдуваемое из раскаленного стекла изделине опускалось в холодную воду. Из-за резкого перепада температур внешний слой стекла начинал растрескиваться. Мастерство стеклодува заключалось в том, чтобы вовремя извлечь создаваемую вещь из воды, не дав ей полностью разрушиться. После этого изделие вновь нагревали в печи, что приводило к оплавлению его внешней стенки, и сеть трещин оказывалась заключенной между наружным и внутренним слоями стекла. Каждый раз получался новый неповторимый рисунок из многочисленных трещин, хорошо видимых сквозь прозрачные стенки изделия.

А вторая разновидность стекла называется по-английски end-of-the-day, то есть стекло окончания дня. Свое название оно получило потому, что к концу рабочего дня у мастера обычно остается много разноцветных осколков. Чтобы их не выбрасывать, стеклодув берет из печи расплавленную стекломассу и проводит ею по этим осколкам. Они прилипают к раскаленному шару и после дополнительного нагревания вливаются в его толщу, раскрашивая текучими цветными узорами стенки будущего изделия. Получается очень красиво и неповторимо.

Обычно каждая компания маркировала свои изделия. Часто это были (и сейчас есть) бумажные или сделанные из фольги лейблы. С годами у одной и той же компании их форма и надписи на них могли меняться. Так что по ним можно приблизительно определить время изготовления той или иной вещи, как это можно видеть на примере лейблов Pilgrim Glass Company.

На более старом и по-моему более красивом изображен стеклодув с выдувальной трубкой, под которой идет надпись “Handcraft by Pilgrim”, то есть ручная работа.

В этом же ряду находятся «Натюрморт с бутылкой, графином, хлебом и вином» Клода Моне, «Натюрморт с перцами» Камиля Писсарро, «Натюрморт с бутылкой, лимонами и апельсинами» Винсента Ван Гога. Я специально привел здесь имена некоторых самых известных и выдающихся художников. Перечислять же авторов натюрмортов, где задействована бутылка, можно практически до бесконечности, потому что этот обыденный предмет обихода является у живописцев одним из самых излюбленных.

Я не случайно обращаю на это внимание читателя. Недавно я уже писал про пару своих старых бутылок. И вот, разглядывая натюрморты великих, я вспомнил о том, что у меня есть еще несколько подобных емкостей, полузабытых в дальнем углу стенного шкафа. Мне снова захотелось взглянуть на свои «сокровища». Я извлек их на свет божий, смыл с них пыль под краном и посмотрел на эти изделия из стекла свежим глазом.

Однако сначала должен здесь признаться в одной своей слабости. По натуре своей я – коллекционер. Чего только не собирал. Мне нравятся разные старые вещи. Еще когда мы жили в стране исхода, у меня в гараже была изрядная коллекция бутылок разных размеров и форм из бесцветного, зеленого и коричневого стекла. Все это осталось там, а здесь просто нет места в квартире для хранения такого рода предметов. Между тем стеклянные бутылки являются предметом коллекционирования, причем особое место среди них занимают флаконы для лекарств, на которых в Америке часто выдавливалось название препарата, а иногда и имя врача или фармацевта. Примером может служить флакон из синего стекла с выступающей надписью «Genuine Phillips Milk of Magnesia» для медикаментозного средства внешне похожего на молоко и используемого в качестве слабительного.

И вот, глядя на свои медицинские флакончики, я обнаружил на некоторых из них выдавленный около горлышка странный символ: как будто кто-то начал писать цифру 3, но успел сделать это только наполовину, потому что его отвлекли, а когда он вернулся, то позабыв, что верхняя часть уже готова, приписал к ней полную цифру. В результате получилась странная «двухэтажная» тройка с надстройкой, как дом с мезонином - ℥. Я долго не мог определить значение этого оттиска на стекле, потому что его изображения не было даже в большущем наборе символов, предагаемых Word’ом. Вобщем пришлось потратить довольно много времени на поиски этой метки во Всемирной паутине. В конце концов на одном из форумов я наткнулся на похожий значок, где было написано, что этот символ использовался в аптекарском деле, и называется он по-английски dram или в старом написании drachm. Это слово происходит он названия древнегреческой серебряной монеты драхмы. И сейчас в английском языке драм означает как название монеты, так и меру веса и объема. В последнем случае он называется fluid dram или короче - fluidram. В аптекарском деле эта мера в англоговорящих странах дожила до 50-х годов прошлого столетия.

Один драм жидкости равен одной восьмой части унции, то есть представляет собой достаточно малую величину, равную примерно трем с половиной миллилитрам. Для сравнения могу сказать, что в одну чайную ложку помещается примерно пять миллилитров. Вобщем у меня получалось, что размеры флакончика, на котором я впервые обнаружил символ ℥, в несколько раз превышал объем жидкости, способной в нем поместиться, если измерять его в драмах. Вобщем что-то было не так, концы с концами не сходились.

Помог мне разрешить эту загадку друг моего сына фармаколог Илья Вольфсон, закончивший в свое время Лонг-Айлендский университет.

Он сказал, что сейчас символ ℥ используется крайне редко и означает он не драм, а унцию жидкости. Латинская буква i, стоящая после этого символа и используемая как римская цифра, указывает на то, что имеется в виду одна унция. Если стоит ii, это означает две унции, iv – 4 унции и так далее. Драм же обозначался несколько иначе, и был очень похож на обыкновенную тройку - ℨ.

Эта история лишний раз убедила меня в том, что нельзя принимать на веру все, что пишут в Интеренете. Надо проверять и перепроверять имеющуюся там информацию при возникновении малейшего сомнения в ее достоверности. Особенно, если она почерпнута на каком-нибудь форуме. Люди могут добросовестно заблуждаться.

А теперь хочу вернуться к своей бутылочке. У ее основания было отпечатано слово «Duraglas», а на дне отчетливо выступала надпись «Owens» и знак в виде алмаза, наложенного на овал. Все вместе это означало, что бутылочка была призведена «Owens Illinois Glass Company».

Такие флакончики массово изготовлялись для продажи в аптеки. И здесь просто необходимо сказать несколько слов о Майкле Оуэнсе, который изобрел машину, автоматизировавшую производство стеклянных емкостей. До него эта совершенно необходимая во многих отраслях хозяйства тара производилась вручную, то есть бутылки, флаконы, банки и прочие подобные вещи изготовлялись стеклодувами с помощью выдувальных трубок и силы собственных легких. Производительность их труда не могла быть высокой, и стеклянные емкости, изготовленные таким способом, стоили достаточно дорого.

Майкл Оуэнс родился в маленьком западно-вирджинском городке Уилинге в бедной ирландской семье в 1859 году. Когда ему исполнилось десять лет, он был отправлен учеником на фабрику, где производились стеклянные емкости, причем его работа была тяжелой и опасной, так как он имел дело с раскаленным, расплавленным стеклом.

В 1888 году Майкл переехал в город Толедо, штат Огайо, где устроился на стекольную фабрику, принадлежавшую Эдварду Либби.

В отличие от Майкла Эдвард родился в зажиточной семье из Новой Англии, получил прекрасное образование и был вовлечен в стеклоиндустрию в возрасте 24-х лет, когда отец взял его себе в помощники по управлению собственной фабрикой.

К тому времени, когда Либби взял его к себе на работу, Оуэнс не имел формального образования, но был хорошо начитан и обладал солидным опытом практической работы. Заняв вскоре должность супервайзера на фабрике Либби, он приобрел известность очень требовательного человека, не отличавшегося большой изысканностью языка при разговорах с рабочими.

Через пару лет после описываемых событий судьба дала Оуэнсу шанс показать свои организаторские способности. В 1890 году на заводе по производству стеклянных колб для лампочек в Корнинге, штат Нью-Йорк, рабочие объявили забастовку, в результате чего возник острый дефицит этих изделий, необходимых для Электрической Компании Эдисона, как раз во время бума и повышенного спроса на ее продукцию. Либби арендовал неработающую фабрику по производству стеклянных изделий в Финдли, поставил во главе ее Оуэнса и начал выпускать необходимые Эдисоновской компании колбы для электролампочек. Через 17 месяцев эта фабрика покрыла все расходы и стала приносить серьезную прибыль.

Вскоре после этого, уже вернувшись на фабрику в Толедо, Оуэнс начал работать над созданием машины, которая могла бы автоматизировать производство колб для электроламп. Суть идеи заключалась в том, что расплавленное стекло выдувалось сжатым воздухом в специальную форму. В результате, построенная по проекту Оуэнса, машина могла производить две тысячи колб за пять часов. Ее работа так впечатлила Либби, что он решил создать на паях с Оуэнсом новую компанию, где использовались бы усовершенствованные машины изобретателя. Такая компания была создана в 1895 году, а через три года, работая вместе с инженером Уильямом Боком, Оуэнс построил машину, которая могла в автоматическом режиме производить различную стеклянную тару, в первую очередь бутылки. Производительность этой машины составляла 240 бутылок в минуту, что снизило рабочие расходы на 80 процентов.

В 1903 году изобретатель зарегистрировал Owens Bottle Machine Company, которая начала скупать все фабрики, связанные с производством стеклянных изделий. В итоге к 1919 году компания Оуэнса, переименованная в Owens Bottle Company, стала не только торговцем машинами для изготовления стеклотары, но и одним из крупнейших производителей бутылок в стране. Вследствие этого практически все бутылки в США стали делаться на автоматических линиях. Стандартизация их размеров и качества оказала огромное влияние на производителей пищевых продуктов, алкогольных и прохладительных напитков, а также жидких фармацевтических препаратов, позволив автоматизировать расфасовку всей этой продукции.

Хотя Оуэнс внес огромный вклад в развитие стеклоиндустрии в США, о нем самом и его жизни мало что известно. Сохранилось всего несколько его фотографий и один короткий фильм, где он заснят около своей машины. Всю жизнь он много и тяжело работал. Скончался Майкл Оуэнс в 1923 году в возрасте 64-х лет на рабочем месте.

Его бывший компаньон Либби назвал Оуэнса одним из величайших американских изобретателей, ибо он продлил жизнь тысячам стеклодувов, избавив их от тяжелой физической работы.

Вот такую историю мне удалось извлечь из маленькой аптекарской бутылочки.

Народу набился полный зал, пришли коллеги по творчеству, художники и скульпторы, друзья, приятели и совсем незнакомые люди. Всех их объединяла любовь к искусству, и это создавало праздничную атмосферу. Еще до начала презентации началось активное обсуждение выставленных произведений, авторы не успевали отвечать на вопросы.

Вел презентацию Яков Клейнерман. Первой слово было предоставлено бывшей одесситке Люсе Котляр, которая сказала, что начала создавать свои коллажи более десяти лет назад, когда она уже перешагнула 75-летнюю отметку. Увлечение этим видом творчества придало ей новые силы. Эта уже немолодая, прикованная к инвалидному креслу женщина, смотрит на жизнь с большим оптимизмом. Ее многоцветные, со множеством метко подмеченных деталей, объемные коллажи притягивают взгляд. Некоторые из них являются просто симпатичными, способными украсить интерьер любой комнаты произведениями, как, например, букет цветов в вазе, другие наполнены глубоким, иногда печальным и даже трагическим смыслом. Это объясняется тем, что большое место в ее творчестве занимает образ старого еврейского местечка.

В этом отношении выделяется ее многоплановый, трехмерный коллаж «Тевье-молочник», созданный по мотивам известной повести Шолом-Алейхема.

Творчество Л. Котляр было замечено. В прошлом году, когда ей исполнилось 85 лет, о ней Б.Тенцером был сделан телеочерк, показанный по русскоязычному каналу RTN.

В адрес этой обаятельной женщины прозвучало очень много добрых слов, она буквально была завалена цветами.

Забегая вперед скажу, что Люся является еще настоящим мастером кулинарного искусства. В глубине зала гостей ожидал столик для фуршета. Так вот там в числе прочего были замечательные, приготовленные ею, кондитерские изделия, во главе которых красовался ее вкуснейший яблочный пирог.

После Л. Котляр выступил фотограф и журналист А.Ясеник. Он недавно вернулся из поездки в Лондон и привез оттуда много фотографий, некоторые из которых и выставил на обозрение.

Последним взял слово сам ведущий. О себе он говорил скромно и мало, больше о художнице Разиной, живущей в Израиле. Яков Клейнерман уже более тридцати лет занимается «лесной скульптурой», создавая свои произведения из корней, сухих веток, сучков, свили и других предметов, найденных в лесу. Слишком далеко обычно ездить не приходится. Его дочь и внучка живут на Стейтен Айленде, где Яков любит бродить по паркам и побережью, разыскивая интересные природные вещи. Он не ограничивается изделиями их дериватов дерева (прошу прощения за невольный каламбур), но использует кости и черепа мелких животных, панцыри черепах и многое другое.

Я поначалу не обратил внимания на его поделки из костей, просто их не заметил в массе произведений, представленных им на выставке. Он сам обратил на них мое внимание. Мне показалось, что некоторые из них имеют какой-то сакральный смысл. На меня они произвели необычное впечатление. Внутренне я даже поежился, увидев череп неизвестного зверька, окруженный двумя половинками нижней челюсти какого-то маленького травоядного животного. Может олененка, погибшего в детстве.

Особо хотелось бы подчернуть изящество и необычность деревянных скульптур Якова. Удивляет острый взгляд художника, способного разглядеть в причудливо изогнутом корне или сухой ветке скрытый образ сказочного, фантастического героя или необыкновенного животного. Таковы, например, его «Шаманы» или некоторые многофигурные композиции без названия. Иногда Яков выступает также в роли умелого резчика по дереву.

Мастер представил много интересных работ, среди которых больше всего мне понравились деревянные подсвечники и канделябры, а также чаши из скорлупы кокосовых орехов.

Вобщем все участники выставки умеют смотреть в корень изображаемого в прямом и переносном смысле.

Выставка будет открыта до 23 декабря текущего года.

Юбилейное заседание Клуба открыла его создательница журналистка Мария Штейн, которая до сих пор публикует свои материалы в различных русскоязычных изданиях Нью-Йорка. Она напомнила присутствующим, слова из стихотворения Николая Заболоцкого «Не позволяй душе лениться», взятые в качестве лозунга клуба:

Не позволяй душе лениться!
Чтоб в ступе воду не толочь,
Душа обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!

И люди здесь действительно не стареют душой, живут интересной, насыщенной различными культурными мероприятиями жизнью. Первое заседание Клуба состоялось в октябре 2006 года. За прошедшие пять лет его гостями были многие очень интересные люди, в числе которых мы можем встретить известного писателя Анатолия Алексина, лауреата литературной премии «Золотой Остап» Анну Левину, израильского писателя Александра Казарновского, гроссмейстера, чемпиона СССР по шахматам 1977 года Бориса Гулько, заслуженного артиста России Эрнста Зорина и многих других.

Заседания Клуба обычно начинаются с викторины, к которой Мария всегда подыскивает интересные вопросы. Шестидесятое заседание не было исключением. В эти дни, когда в Швеции шли награждения лауреатов нынешнего года, Мария спросила, в частности, своих соседей и гостей, которые тоже имеют право участвовать в викторине, о единственном человеке, дважды удостоенном Нобелевской премии, в также о семье, в которой было 3 Нобелевских лауреата. В качестве призов для выигравших традиционно служили книги.

После этого слово было предоставлено гостю КИВ одесситу, ныне живущему в Нью-Йорке, Михаилу Блехману. Человек он достаточно разносторонний: пишет басни и короткие юмористические стихи, прекрасно играет на кларнете и, кроме того, увлекается так называемой лесной скульптурой.

Михаил прочитал несколько злободневных басен и не меньше дюжины остроумных четверостиший, а потом много и хорошо играл на кларнете, причем особо теплую реакцию зала встретили исполненные им еврейские мелодии. В заключение Михаил продемонстрировал свои скульптурные произведения, созданные им из корней, сучков и наростов на деревьях. Перед участникаи встречи предстали сказочные герои и диковинные животные. На создание некоторых поделок у Михаила ушли годы. Так, например, найденная однажды «голова верблюда» ждала свое туловище больше двух лет.
Юбилейная шестидесятая встреча прошла интересно и весело. Отпущенное на ее проведение время пролетело для ее участников совершенно незаметно.

В начале нынешнего года я на своем блоге поместил небольшой очерк, в котором написал о своем дяде Яше, мамином брате, музыканте-трубаче. Через пару месяцев после этого я неожиданно получил комментарий к этому очерку от совершенно незнакомого мне тогда Валерия Кагана, который написал мне, что хорошо знал Якова Шниттера, трубача эстрадного оркестра кинотеатра «Металлист», «куда я бегал ещё пацаном по нескольку раз на один и тот же фильм, чтобы послушать джаз».

Позже, в 1954 году, когда Валерий учился в Новосибирском электротехническом инситуте (НЭТИ), он поначалу играл в студенческом духовом оркестре, которым руководил мой дядя.

Вобщем завязалась переписка, нашлись общие знакомые и друзья, тем более, что и Валерий, и я играли в эстрадных оркестрах своих институтов (я – медицинского) примерно в одно и то же время, пошли воспоминания. И тут выяснилось, что Валерий по просьбе своих однокурсников Олега Яковлева и Владимира Лукьянова, работающих над историей НЭТИ, написал свои воспоминания об истории создания джаза электротехнического института, его первом составе и репертуаре. Заодно он прислал мне фотографию оркестра кинотеатра «Металлист» пятидесятых годов, полученную им от В. Лукьянова. В числе музыкантов я обнаружил и своего дядю. Этого снимка я никогда раньше не видел.

Я попросил у Валерия электронный адрес В.Лукьянова в надежде получить от него еще какие-нибудь снимки тех времен.

Оказалось, что и Владимир в самом начале своего студенчества учился играть на трубе под руководством моего дяди в духовом оркестре института. Однако, как он написал мне, после первых же тренировок дома ему пригрозили изгнанием на улицу и эту затею пришлось бросить. Тем не менее, Владимир помог мне найти еще несколько неизвестных фотографий моего дяди. Особенно ценными для меня оказались те, на которых были запечатлены музыканты оркестра кинотеатра «Металлист» во время их поездок на подработки в летний сезон на курорт «Озеро Карачи», расположенный в Новосибирской области. Дело в том, что еще мальчишкой я с мамой и сестрой ездил на этот курорт вместе с дядей. Он там работал, а мы жили в бараке, выделенном для музыкантов.

Получив эти фотографии, я поместил на свой блог еще один очерк, в котором вспоминал эту поездку 1952-го года, где упомянул солистку оркестра статную и видную женщину Ксению Рожевскую, которая приехала на курорт с двумя своими дочерьми, одна из которых Ляля мне очень нравилась, но я так и не решился ей в этом признаться.

Вскоре на этот очерк мне пришел отклик из Москвы от Юлии, внучки тети Ксени, как я когда-то называл К.Рожевскую, и тут же попросил прислать мне любые фотографии оркестра, в котором пела ее бабушка. Однако у Юлии фотографий того времени не оказалось, но она дала мне телефон своей тети Ларисы (той самой Ляли), живущей ныне в Ярославле, у которой они могли быть. К сожалению, в Ярославль я не дозвонился и дело заглохло.

Но вот недавно я получил от Владимира очень интересную статью под названием «Начало», в которой рассказывалось о первых шагах джаза в НЭТИ. Тогда же он, заглянув на мой блог, узнал, что на меня вышла внучка К.Рожевской. Вобщем, я сообщил ему ярославский номер телефона Ларисы. И он до нее дозвонился! Из Новосибирска это было сделать легче, чем из Нью-Йорка.

А совсем недавно я получил от него четыре старые фотографии из семейного альбома солистки оркестра кинотеатра «Маталлист» Ксении Рожевской, которые ему переслали из Ярославля.
И опять, глядя на пожелтевшие снимки, я смог вернуться в годы своего детства и юности, снова увидел своего дядю, которого уже давно нет в живых, впрочем, как и всех остальных музыкантов, запечатленных на тех фотографиях.

Расскажу только о двух снимках. Первый сделан во время концерта в фойе кинотеатра «Металлист» в 1956 году. Солирует Ксения Рожевская. Слева от нее сидит руководитель оркестра саксофонист и кларнетист Е. Петров. Я его неплохо помню, особенно потому, что он при ходьбе заметно хромал. У него вместо одной ноги, которую он потерял на фронте, был протез. Справа от певицы сидит Михаил Плотников с аккордеоном. Дядю Мишу я помню прекрасно, он дал мне несколько уроков игры на этом инструменте, а также был руководителем эстрадного оркестра Новосибирского мединститута, в котором я играл в свои студенческие годы.

Описывая столь подробно музыкантов, простых в общем-то людей, известность которых существовала только в 50-60-е годы среди жителей Новосибирска, но дорогих мне потому что многих из них я знал, хочу обратить внимание на одно очень немаловажное обстоятельство.

Я уже давно обнаружил, что часто самым интересным для посторонних людей на старой фотографии оказываются не те персонажи, ради которых эту фотографию когда-то сделали, а фон, ее задний план с характерными деталями, случайно попавшими в кадр. Хотя и люди на снимке могут оказаться очень любопытными, если попытаться увидеть в них нечто, казавшееся во время съемки второстепенным, не заслуживающим внимания, обыденным и заурядным. Короче, взглянуть на снимок через призму времени.

Так вот, на заднем плане над эстрадой, на которой выступают музыканты, висит лозунг «Вперед к победе коммунизма», а справа – другой: «Кино в руках Советской власти представляет огромную, неоценимую силу. И.В.Сталин» с ликом вождя в кружочке наверху. Это ли не приметы времени!

Однако наиболее сильное впечатление на меня произвела фотография, на которой заснят момент выступления оркестра в каком-то целинном совхозе, расположенном в Карасукском районе Новосибирской области. Выступление состоялось в первой половине пятидесятых годов прошлого века. Тогда в обязательном порядке музыканты и другие работники искусства должны были нести культуру в массы вот таким образом. Телевидения не было, и увидеть музыкантов вживую в отдаленном совхозе можно было только в результате их вынужденных «гастрольных» поездок.

Потрясяюще выглядит антураж, в котором выступают оркестранты. Глухие сараи, рубленые из тонких бревен и крытые дерном, на котором бурно закудрявились степные колючки и перекати-поле, выломанные двери, какой-то полуразрушенный агрегат в виде щербатой деревяной коробки – вот характеристика жизни на селе в Советском Союзе начала пятидесятых годов прошлого века.
Все зрители и слушатели стоят. Только нескольким счастливчикам удалось усесться на какое-то непонятное сооружение. Обращает на себя внимание одежда работников совхоза – женщины в платках и телогрейках, мужчины в кепках и полуспортивных куртках. Серая масса. Фотография эта черно-белая, но я уверен, что если ее расцветить, она все равно осталась бы такой же серо-черной. Серая земля, серые, сухие степные колючки вокруг, серые срубы амбаров и такого же цвета одежда всех слушателей концерта и его исполнителей. Впрочем, как и сама их жизнь.

Музыканты лишь немногим отличаются от своих слушателей. В концертный наряд мужчин входили не телогрейки и куртки, но пиджаки, а женщины - солистка и виолончелистка предстали перед зрителями в пальто. В Сибири и летом бывало прохладно, а тем более осенью, когда и выступал оркестр, о чем можно судить по некоторым деталям пейзажа.

Состав эстрадного оркестра выглядит довольно странно, особенно нелепой кажется в этом амбарном углу совхоза виолончелистка. Но что ей было делать, если вакансий в симфоническом оркестре не было? Как-то же надо было добывать хлеб свой насущный. Вот и работали люди там, куда могли пристроиться.

Этот снимок просто потряс меня еще и тем, что сам я летом 1957 года после окончания первого курса Новосибирского медицинского института побывал в экспедиции именно в Карасукском районе, расположенном на юго-западе Новосибирской области на границе с Казахстаном в Кулундинской степи, где и было заснято выступление оркестра. Я писал об этом раньше, но при виде этой фотографии воспоминания нахлынули на меня вновь. Одно могу заметить, что за прошедшие несколько лет ничего там не изменилось. Я вспомнил убогие глинобитные дома в селах, где на улицах не росло ни одного деревца, пыльные или утопавшие в грязи грунтовые дороги, комаров и мух.

Это сейчас, глядя из нашего времени на пятьдесят с лишним лет назад удивляешься убожеству той жизни. Тогда же это казалось обычным, даже нормальным, потому что все так жили: в нищете и одинаковом бесправии. Просто у горожан жизнь была чуть поярче и разнообразней, но все равно была она унылой, скудной и серой. Для меня эти старые, блеклые, выцветшие от времени фотографии – яркие, документальные свидетельства ушедшей навсегда жизни, представлявшейся в то время такой, какой и положено ей быть.
В заключение хочу поблагодарить мою двоюродную сестру Тамару Кузнецову и, конечно, теперь уже, хотя и заочно, но знакомых мне людей Валерия Кагана, Юлию Красильникову, Ларису Будникову и особенно Владимира Лукьянова, благодаря доброму участию которых мне удалось стать совладельцем дорогих для меня фотографий.