Но, как известно, из любого правила бывают исключения. Я знаю одно место на востоке США, где торнадо «бушует» с конца сентября прошлого года и единственным следствием его столь длительного существования является повышенное внимание к нему со стороны многочисленных прохожих и туристов.

Место это находится в Нью-Йорке у юго-восточного входа в Центральный парк на Манхэттене и называется оно Дорис Фридман Плаза. Именно там на небольшом пятачке воздвиг свое внушительных размеров произведение «Торнадо» немецкий скульптор Майкл Сэйлсторфер.

«Торнадо» вознесся над площадью на высоту более девяти метров и, кучерявясь черными, червеобразными пыльными извивами, застыл на одном месте, раздумывая в какую сторону ему податься и что бы такое сокрушить.

Когда впервые мне попалось на глаза это скульптурное произведение, я не смог догадаться из чего оно сделано. Глядя издали на странное сооружение и не ведая о том, как оно названо, я увидел поначалу лишь огромный перезрелый гриб-сморчок с характерной, изборожденной многочисленными складками, сморщенной шляпкой, насаженной на белую ножку. Я даже подумал, что автор, наверное, родом из Миннесоты, в которой сморчок съедобный законодательно признан официальным грибом штата.

Однако, подойдя поближе, я с удивленнием обнаружил, что шляпка «гриба» сделана из автомобильных камер, извлеченных из покрышек больших грузовиков. Все странные округлости, издали похожие на локальные вихри, крутящиеся внутри самого смерча, оказались связками искусно переплетенных между собой надутых воздухом камер. Каждые два-три вставленных друг в друга резиновых бублика в виде отдельной части единой модернистской скульптуры подвешены на стальную спиралеобразную конструкцию, которая служит жесткой основой всего сооружения. Получилась непохожая на все ранее мною виденное, весьма оригинальная, привлекающая взгляд, штуковина. Мне осталось только подивиться изобретательности художника, нашедшего такое своеобразное применение для автомобильных камер. Плотно нанизанные на основу, они действительно производят впечатление клубящегося, насыщенного поднятой с земли черной пылью, вихря.

Скульптурная композиция «Торнадо» - первая крупноформатная работа Майкла Сэйлсторфера, выставленная в Нью-Йорке под открытым небом.

Будущий скульптор родился в маленьком баварском городе Вельдене. В настоящее время живет и работает в Берлине. Его работы экспонировались во многих странах Европы, а также в различных галереях нашей страны.

В то время, как «Торнадо» Майкла Сэйлсторфера уже в течение четырех месяцев не может вырваться с Дорис Фридман Плазы на просторы Нью-Йорка, почти три десятка окрашенных в разные цвета бронзовых скульптур, созданных Петером Войтюком, разметало вдоль Бродвея от Columbus Circle аж до 168-й улицы.

Этот международно признанный мастер известен изваяниями различных представителей мира живой природы.

Начинается парад его произведений парой слонов в натуральную величину, застывших в самом центре площади Колумба у подножия памятника великому мореплавателю. один из слонов держит на хоботе большое яблоко.

Следующая скульптурная композиция находится в Данте-парке напротив Линкольн-центра. Называется она «Падающие яблоки». На готовой через мгновение рассыпаться кучке яблок сидит черный ворон. Одно яблоко уже упало. Кажется сейчас начнут рушиться и все остальные и невольно ждешь, когда же ворон вспорхнет с еле удерживающих баланс яблок. Но они не падают и создается впечатление, что ворон чувствует себя вполне уверенно, сидя наверху чрезвычайно неустойчивой пирамиды. Я долго смотрел на эту композицию и мне она показалась весьма символической, имеющий прямое отношение к нашей сегодняшней жизни во время затянувшегося экономического кризиса. Хотя мы думаем, что наше положение более или менее устойчиво, все может рухнуть в один момент от малейшего сотрясения почвы.

На пересечении Бродвея и 67-й улицы стоит скульптура, названная автором «The Bear Cat». В английском языке это словосочетание употребляют для обозначения бинтуронга – хищника из семейства вивероровых. Этого обитателя джунглей Юго-Восточной Азии называют “кот-медведь” из-за определенного сходства строения тела с кошачьими и медвежьей манерой передвижения по земле.
Так вот этот странный зверь по прихоти скульптора балансирует на яблоке, удерживая на правой лапе ворона.

Перескочив через одну скульптуру, мы опять увидим на очередном перекрестке яблоки и ворона. В этот раз ворон сидит на трех яблоках, поставленных одно на другое, то есть снова на чрезвычайно неустойчивой опоре. Волей-неволей начинаешь думать, что автор этих произведений не верит в надежность нашего мира. По крайней мере у меня создалось такое впечатление.

Но надежда все же есть. И вселяет ее забавная, на мой взгляд, скульптура новозеландской бескрылой птицы киви, застывшей в нелепой позе с блестящим металлическим шариком в клюве около станции метро на 72-й улице. Птичка так обрадовалась своей находке, что от счастья потеряла равновесие, завалившись на спину и растопырив лапки. Эта покрашенная в яркий синий цвет скульптура вселяет оптимизм, напоминая, что надо уметь радоваться даже малому.

Любой желающий увидеть все скульптуры Войтюка, представленные на этой первой выставке под открытым небом работ мастера в Нью-Йорке, имеет возможность неспеша пройтись вдоль Бродвея. Всего-то сто девять блоков. При желании это можно сделать в несколько приемов, так как выставка продлится до конца апреля нынешнего года. Хочу лишь заметить, что яблоки и вороны попадутся на глаза любознательному пешеходу еще не один раз. Это наводит меня на мысль, что для скульптора эти образы таят в себе какой-то сакральный смысл.

Как здесь не вспомнить знаменитое стихотворение Эдгара По «Ворон» и его концовку (в переводе Д.Мережковского):

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, - на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда.
Не восстанет - никогда!

А может зря мне воспонилось это стихотворение. Не всегда же бушуют торнадо. Чаще веет теплый, приятный ветрок.

Американский мастер Петер Войтюк, признанный лучшим скульптором-анималистом в западном мире, живет и работает попеременно в городе Санта-Фе - столице штата Нью-Мексико и Таиланде.

Я шел неспеша, любуясь желтым песком, голубыми волнами, синим небом и наслаждаясь легким бризом, дующим с океана.

Вот так прогуливаясь и просто глядя по сторонам, я неожиданно увидел длинную, вытянувшуюся вдоль Вест 21-й улицы, кирпичную стену здания, арочный фасад которого выходил на бордвок. Стена привлекла мое внимание многочисленными круглыми цветными керамическими медальонами и большим фигурным оконным проемом, окруженным красивым терракотовым орнаментом.

Облупившаяся штукатурка, раскрашенные листы фанеры в арках фасада и плотно закрытые металлическими гофрированными жалюзи входы, делали здание похожим на увядшую красавицу, всеми брошенную и забытую. Но былая красота оказалась неподвластной времени. Хотя на всем здании лежала печать запустения и неухоженности, оно резко отличалось от соседей своей неординарностью. Теперь так не строят, а тем более не украшают наружные стены цветной глазурованной терракотой.

Вобщем я довольно надолго задержался у этого старого «могиканина», разглядывая и фотографируя орнаменты и сюжеты в медальонах. А придя домой, разыскал кое-какие сведения о заинтересовавшем меня незнакомце.

Оказалось, что это здание было построено в 1923 году по проекту архитектурной студии Деннисона и Хиронса для предпринимателей братьев Уильяма и Сэмюэля Чайлдсов под их новый ресторан. Планировщики использовали довольно редкий для Нью-Йорка стиль испанского колониального возрождения, дополненный разнообразными орнаментами, связанными с морскими мотивами, что оправдывалось расположением здания на океанском берегу.

Многоцветные экзотические терракотовые узоры обрамляли арки здания, его оконные проемы и простенки. Заказчики не пожалели денег на богатую, может иногда даже слишком пышную, отделку здания. Каких только морских тварей они не поместили на стенах своего заведения! Я углядел там осьминогов, крабов и лобстеров, разнообразных фантастических рыбин, створки раковин и ракушки. А еще там были изображения кораблей и морского бога Нептуна, а так же его трезубца, увитого водорослями. Все эти обитатели морского царства, а также многочисленные завитушки и затейливые растительные узоры были сделаны из терракоты по моделям известного скульптора Макса Кека.
Кроме этого, здание украшают четыре вида медальонов, рисунки на которых затем многократно повторяются по его периметру. На первом медальоне изображен только что вынырнувший из морской пучины Нептун с трезубцем и свисающими с рук мокрыми водорослями. На втором - венецианская галера с полощущимися на ветру флажками с длинными узкими полотнищами. На третьем запечатлен английский галеон «Золотая лань», совершивший в 1577-1580-годах кругосветное плавание под командованием Френсиса Дрейка. На последнем - пара рыб, плещущихся в открытом океане.

Цветистые украшения стен, необычный архитектурный стиль – все это было призвано придать зданию вид, приличествующий крупнейшему курорту того времени – Кони Айленду. В 20-х годах прошлого века мимо фасада этого ресторана фланировали огромные толпы отдыхающих со всего света.
На крыше здания располагалась увитая вечнозелеными растениями пергола, в тени которой укрывались столики, сидя за которыми можно было любоваться прекрасным видом на океан.
Чайлдс-ресторан, а именно так назывлось это шикарное место, являлся одним из крупнейших в сети заведений подобного рода в стране.

Сеть была основана в 1889 году братьями Уильямом и Сэмюэлем Чайлдсами, которые были родом из Нью-Джерси. Они приобщились к ресторанному бизнесу еще в свои молодые годы, когда работали у предпринимателя А.Деннетта, владевшего ресторанами в Филадельфии, Нью-Йорке и Бостоне.

Желая иметь собственное дело, братья с полутора тысячами долларов в кармане и набором подержанной мебели открыли свое первое предприятие на Кортлэнд стрит в Манхэттене. Их заведение имело столь большой успех, что буквально через несколько месяцев они смогли открыть вторую точку общепита. И дальше все пошло по нарастающей. Первоначальной их задачей было обеспечить своих клиентов здоровой и вкусной едой по разумным ценам, но затем по мере развития бизнеса меню в их ресторанах стало сильно вариировать, отражая уникальную локализацию каждого из них.

И здесь я хотел бы немного отвлечься от успешных бизнесменов Чайлдсов и поговорить о том, что способствовало их успеху.

Начиная со второй половины 19-го века психология американского потребителя начала существенно меняться под влиянием перехода большого числа людей от сельского уклада жизни к городскому. По мере того, как росли города, патриархальная традиция домашнего семейного застолья стала заменяться привычкой трапезничать в неимоверно расплодившихся недорогих кофейнях, суповых кухнях, кафе и ресторанах, которые предлагали неплохую еду за умеренную плату. В значительной степени этому способствовали и многочисленные эмигранты-мужчины, которые часто приезжали в Америку «на разведку» без семьи и не имели возможности готовить себе пищу дома. В свою очередь конкуренция вынуждала наиболее предприимчивых и успешных бизнесменов открывать достаточно дорогие рестораны, привлекавшие посетителей отличным сервисом и изысканной европейской кухней.
Успеху рестораторов Чайлдсов способствовало то, что они смогли выработать свой собственный стиль для своих заведений. Во всех их ресторанах стены и полы выкладывались белоснежной кафельной плиткой, столешницы делались из белого мрамора, а официанткам выдавалась накрахмаленная белая униформа, чтобы подчеркнуть чистоту и опрятность всего заведения. Благодря этим и некоторым другим инновациям, например, внедрению кафетериев с самообслуживанием, через десять лет работы братья Чайлдс владели сетью из более чем сотни ресторанов, расположенных в 33-х городах Соединенных Штатов и Канады.

Но как это обычно бывает, не всегда братьям удавалоь ухватить Жар-птицу удачи за хвост. В 1925 году Сэмюэль Чайлдс умер, дело начало понемногу хиреть, хотя и продолжало существовать. В 1939 году компания получила контракт на право обеспечения всяческой снедью Всемирную Ярамарку в Нью-Йорке. Одних только хот-догов она тогда продала более шестнадцати миллионов.

Однако всему есть время расцвета и время увядания. В 1950 году Чайлдс-компани была продана изготовителю мороженого Льюису Шерри, но вскоре была перекуплена и дальше, что называется, пошла по рукам.

Это не могло не отразиться и на здании, с описания которого я начал свой рассказ. В конце 50-х годов пустовавшее помещение бывшего шикарного ресторана был приспособлено под кондитерскую фабрику. А сейчас, насколько мне известно, оно просто пустует.

Замечательные терракотовые орнаменты, сверкавшие когда-то разноцветной глазурью, теперь поблекли, частично осыпались, покрылись пылью и сине-зелеными водорослями. Заброшенность и запустение.

Я приходил в бывшему Чайлдс-ресторану много раз. Изредка, когда я смотрел на это старое, когда-то роскошное здание, у меня перед глазами вставала известная картина художника-передвижника В. Максимова «Все в прошлом». Но чаще всего у меня возникало острое желание перенестись на машине времени в первую половину двадцатых годов прошлого века, чтобы посидеть в беседке на крыше этого ресторана в эпоху его расцвета. И любуясь шикарным видом на океан, съесть, потягивая из бокала французское бордо, стейк из мяса коровы, выросшей на обыкновенном сене или силосе, а не выкормленной генетически модифированной кукурузой. Или под белое вино отведать, не боясь отравиться, устриц и завершить пиршество каким-нибудь рыбным блюдом, приготовленным, например, из морского окуня, пойманного где-нибудь неподалеку в еще не загрязненных нью-йоркских океанских водах. Но нет у меня машины времени. Остается только давать волю воображению.

Здесь лишь замечу, что на территории нынешних Соединенных Штатов первые изделия из стекла были обнаружены во время раскопок в районе поселка Джеймстаун, основанного в 1607 году английскими колонистами на территории нынешнего штата Вирджиния. Это были пузырьки, в которых поселенцы хранили лекарства.

С тех пор много воды утекло, в стране появилось множество предприятий, на которых производились изделия из стекла. Однако можно отметить, что некий расцвет этой индустрии произошел, как ни парадоксально, в годы Великой депрессии, разразившейся в 1929 году. Дело в том, что даже в самые плохие времена современные люди нуждается хотя бы в простых тарелках и чашках, которые можно было бы поставить на стол во время трапезы. В годы депрессии, когда свирепствовали безработица и безденежье, американцы не могли позволить себе сервизы из фарфора, но дешевые стеклянные очень неплохо продавались. Причем отдельные предметы из сервизов в качестве рекламы могли раздаваться бесплатно, прилагаясь к определенным продуктовым покупкам. В тридцатые годы прошлого столетия более двадцати производителей поставляли на рынок сервизы из прозрачного и цветного стекла. Существует более сотни их разновидностей. С начала шестидесятых годов прошлого века эти сервизы стали предметом вожделения множества коллекционеров. Это так называемое «depression glass». Один из таких энтузиастов Джин Флоренс к 2009 году осуществил 19 выпусков «Collector’s Encyclopedia of Depression Glass». В этой энциклопедии имеются цветные фотографии различных наборов стеклянной посуды с указанием производителя и цены. Сейчас некоторые редкие изделия из простого стекла того времени могут стоить нескольких сотен долларов.

Разрозненные тарелки, чашки, блюдца, сахарницы, молочницы и тому подобная посуда эпохи depression glass можно найти иногда на блошиных рынках, но существует и много новоделов, так что в ширпотребе того времени надо хотя бы элементарно разбираться.

Очень много фабрик, производивших тогда стеклянные изделия, располагалось в штате Западная Вирджиния. Причина этого лежит на поверхности, а точнее в глубине недр этого штата, обладающего большими залежами силикатного песка, из которого делают стекло, и приличными запасами природного газа, необходимого для его выплавки. За всю историю Западной Вирджинии там было более пятисот таких производств. Некоторые разорялись или прекращали существование по иным причинам, а другие существуют и по сей день.

Я хочу кратко рассказать об одной такой компании, которая выпускала изделия из стекла с 1949-го по 2002-й год и называлась Pilgrim Glass Co. Почему о ней, а не, например, о не менее известных Blenko Glass Company или Kanawha Glass Company? Ответ прост – потому, что лет 10 назад я задешево купил на флимаркете четыре замечательных, на мой взгляд, маленьких декоративных кувшинчика, произведенных именно этой компанией.

Вот, например, два из них. Они напоминают мне двух кумушек встретившихся на улице. И та, что слева, уперлась рукой в бок и качает права.

Сейчас изделия Pilgrim Glass, которые делались вручную, пользуются большим спросом у коллекционеров. Здесь можно вспомнить о художниках, картины которых при жизни их авторов никто не хотел покупать даже за гроши, а после их смерти они становились дорогущими и желанными.
За полувековую историю существования умельцы из Pilgrim Glass Company создали большое количество оригинальных изделий из множества разновидностей стекла. Здесь были вазы, графины, конфетницы, кувшины, пепельницы, подсвечники, фигурки животных, рыб и птиц.

Из всех разновидностей стекла я расскажу только о двух. Сначала о стекле с эффектом кракле. Иначе его еще называют битое стекло. Его изобрели еще в 16-м веке итальянские мастера с острова Мурано. Трещиноватый узор или кракелаж получался благодаря тому, что выдуваемое из раскаленного стекла изделине опускалось в холодную воду. Из-за резкого перепада температур внешний слой стекла начинал растрескиваться. Мастерство стеклодува заключалось в том, чтобы вовремя извлечь создаваемую вещь из воды, не дав ей полностью разрушиться. После этого изделие вновь нагревали в печи, что приводило к оплавлению его внешней стенки, и сеть трещин оказывалась заключенной между наружным и внутренним слоями стекла. Каждый раз получался новый неповторимый рисунок из многочисленных трещин, хорошо видимых сквозь прозрачные стенки изделия.

А вторая разновидность стекла называется по-английски end-of-the-day, то есть стекло окончания дня. Свое название оно получило потому, что к концу рабочего дня у мастера обычно остается много разноцветных осколков. Чтобы их не выбрасывать, стеклодув берет из печи расплавленную стекломассу и проводит ею по этим осколкам. Они прилипают к раскаленному шару и после дополнительного нагревания вливаются в его толщу, раскрашивая текучими цветными узорами стенки будущего изделия. Получается очень красиво и неповторимо.

Обычно каждая компания маркировала свои изделия. Часто это были (и сейчас есть) бумажные или сделанные из фольги лейблы. С годами у одной и той же компании их форма и надписи на них могли меняться. Так что по ним можно приблизительно определить время изготовления той или иной вещи, как это можно видеть на примере лейблов Pilgrim Glass Company.

На более старом и по-моему более красивом изображен стеклодув с выдувальной трубкой, под которой идет надпись “Handcraft by Pilgrim”, то есть ручная работа.

В этом же ряду находятся «Натюрморт с бутылкой, графином, хлебом и вином» Клода Моне, «Натюрморт с перцами» Камиля Писсарро, «Натюрморт с бутылкой, лимонами и апельсинами» Винсента Ван Гога. Я специально привел здесь имена некоторых самых известных и выдающихся художников. Перечислять же авторов натюрмортов, где задействована бутылка, можно практически до бесконечности, потому что этот обыденный предмет обихода является у живописцев одним из самых излюбленных.

Я не случайно обращаю на это внимание читателя. Недавно я уже писал про пару своих старых бутылок. И вот, разглядывая натюрморты великих, я вспомнил о том, что у меня есть еще несколько подобных емкостей, полузабытых в дальнем углу стенного шкафа. Мне снова захотелось взглянуть на свои «сокровища». Я извлек их на свет божий, смыл с них пыль под краном и посмотрел на эти изделия из стекла свежим глазом.

Однако сначала должен здесь признаться в одной своей слабости. По натуре своей я – коллекционер. Чего только не собирал. Мне нравятся разные старые вещи. Еще когда мы жили в стране исхода, у меня в гараже была изрядная коллекция бутылок разных размеров и форм из бесцветного, зеленого и коричневого стекла. Все это осталось там, а здесь просто нет места в квартире для хранения такого рода предметов. Между тем стеклянные бутылки являются предметом коллекционирования, причем особое место среди них занимают флаконы для лекарств, на которых в Америке часто выдавливалось название препарата, а иногда и имя врача или фармацевта. Примером может служить флакон из синего стекла с выступающей надписью «Genuine Phillips Milk of Magnesia» для медикаментозного средства внешне похожего на молоко и используемого в качестве слабительного.

И вот, глядя на свои медицинские флакончики, я обнаружил на некоторых из них выдавленный около горлышка странный символ: как будто кто-то начал писать цифру 3, но успел сделать это только наполовину, потому что его отвлекли, а когда он вернулся, то позабыв, что верхняя часть уже готова, приписал к ней полную цифру. В результате получилась странная «двухэтажная» тройка с надстройкой, как дом с мезонином - ℥. Я долго не мог определить значение этого оттиска на стекле, потому что его изображения не было даже в большущем наборе символов, предагаемых Word’ом. Вобщем пришлось потратить довольно много времени на поиски этой метки во Всемирной паутине. В конце концов на одном из форумов я наткнулся на похожий значок, где было написано, что этот символ использовался в аптекарском деле, и называется он по-английски dram или в старом написании drachm. Это слово происходит он названия древнегреческой серебряной монеты драхмы. И сейчас в английском языке драм означает как название монеты, так и меру веса и объема. В последнем случае он называется fluid dram или короче - fluidram. В аптекарском деле эта мера в англоговорящих странах дожила до 50-х годов прошлого столетия.

Один драм жидкости равен одной восьмой части унции, то есть представляет собой достаточно малую величину, равную примерно трем с половиной миллилитрам. Для сравнения могу сказать, что в одну чайную ложку помещается примерно пять миллилитров. Вобщем у меня получалось, что размеры флакончика, на котором я впервые обнаружил символ ℥, в несколько раз превышал объем жидкости, способной в нем поместиться, если измерять его в драмах. Вобщем что-то было не так, концы с концами не сходились.

Помог мне разрешить эту загадку друг моего сына фармаколог Илья Вольфсон, закончивший в свое время Лонг-Айлендский университет.

Он сказал, что сейчас символ ℥ используется крайне редко и означает он не драм, а унцию жидкости. Латинская буква i, стоящая после этого символа и используемая как римская цифра, указывает на то, что имеется в виду одна унция. Если стоит ii, это означает две унции, iv – 4 унции и так далее. Драм же обозначался несколько иначе, и был очень похож на обыкновенную тройку - ℨ.

Эта история лишний раз убедила меня в том, что нельзя принимать на веру все, что пишут в Интеренете. Надо проверять и перепроверять имеющуюся там информацию при возникновении малейшего сомнения в ее достоверности. Особенно, если она почерпнута на каком-нибудь форуме. Люди могут добросовестно заблуждаться.

А теперь хочу вернуться к своей бутылочке. У ее основания было отпечатано слово «Duraglas», а на дне отчетливо выступала надпись «Owens» и знак в виде алмаза, наложенного на овал. Все вместе это означало, что бутылочка была призведена «Owens Illinois Glass Company».

Такие флакончики массово изготовлялись для продажи в аптеки. И здесь просто необходимо сказать несколько слов о Майкле Оуэнсе, который изобрел машину, автоматизировавшую производство стеклянных емкостей. До него эта совершенно необходимая во многих отраслях хозяйства тара производилась вручную, то есть бутылки, флаконы, банки и прочие подобные вещи изготовлялись стеклодувами с помощью выдувальных трубок и силы собственных легких. Производительность их труда не могла быть высокой, и стеклянные емкости, изготовленные таким способом, стоили достаточно дорого.

Майкл Оуэнс родился в маленьком западно-вирджинском городке Уилинге в бедной ирландской семье в 1859 году. Когда ему исполнилось десять лет, он был отправлен учеником на фабрику, где производились стеклянные емкости, причем его работа была тяжелой и опасной, так как он имел дело с раскаленным, расплавленным стеклом.

В 1888 году Майкл переехал в город Толедо, штат Огайо, где устроился на стекольную фабрику, принадлежавшую Эдварду Либби.

В отличие от Майкла Эдвард родился в зажиточной семье из Новой Англии, получил прекрасное образование и был вовлечен в стеклоиндустрию в возрасте 24-х лет, когда отец взял его себе в помощники по управлению собственной фабрикой.

К тому времени, когда Либби взял его к себе на работу, Оуэнс не имел формального образования, но был хорошо начитан и обладал солидным опытом практической работы. Заняв вскоре должность супервайзера на фабрике Либби, он приобрел известность очень требовательного человека, не отличавшегося большой изысканностью языка при разговорах с рабочими.

Через пару лет после описываемых событий судьба дала Оуэнсу шанс показать свои организаторские способности. В 1890 году на заводе по производству стеклянных колб для лампочек в Корнинге, штат Нью-Йорк, рабочие объявили забастовку, в результате чего возник острый дефицит этих изделий, необходимых для Электрической Компании Эдисона, как раз во время бума и повышенного спроса на ее продукцию. Либби арендовал неработающую фабрику по производству стеклянных изделий в Финдли, поставил во главе ее Оуэнса и начал выпускать необходимые Эдисоновской компании колбы для электролампочек. Через 17 месяцев эта фабрика покрыла все расходы и стала приносить серьезную прибыль.

Вскоре после этого, уже вернувшись на фабрику в Толедо, Оуэнс начал работать над созданием машины, которая могла бы автоматизировать производство колб для электроламп. Суть идеи заключалась в том, что расплавленное стекло выдувалось сжатым воздухом в специальную форму. В результате, построенная по проекту Оуэнса, машина могла производить две тысячи колб за пять часов. Ее работа так впечатлила Либби, что он решил создать на паях с Оуэнсом новую компанию, где использовались бы усовершенствованные машины изобретателя. Такая компания была создана в 1895 году, а через три года, работая вместе с инженером Уильямом Боком, Оуэнс построил машину, которая могла в автоматическом режиме производить различную стеклянную тару, в первую очередь бутылки. Производительность этой машины составляла 240 бутылок в минуту, что снизило рабочие расходы на 80 процентов.

В 1903 году изобретатель зарегистрировал Owens Bottle Machine Company, которая начала скупать все фабрики, связанные с производством стеклянных изделий. В итоге к 1919 году компания Оуэнса, переименованная в Owens Bottle Company, стала не только торговцем машинами для изготовления стеклотары, но и одним из крупнейших производителей бутылок в стране. Вследствие этого практически все бутылки в США стали делаться на автоматических линиях. Стандартизация их размеров и качества оказала огромное влияние на производителей пищевых продуктов, алкогольных и прохладительных напитков, а также жидких фармацевтических препаратов, позволив автоматизировать расфасовку всей этой продукции.

Хотя Оуэнс внес огромный вклад в развитие стеклоиндустрии в США, о нем самом и его жизни мало что известно. Сохранилось всего несколько его фотографий и один короткий фильм, где он заснят около своей машины. Всю жизнь он много и тяжело работал. Скончался Майкл Оуэнс в 1923 году в возрасте 64-х лет на рабочем месте.

Его бывший компаньон Либби назвал Оуэнса одним из величайших американских изобретателей, ибо он продлил жизнь тысячам стеклодувов, избавив их от тяжелой физической работы.

Вот такую историю мне удалось извлечь из маленькой аптекарской бутылочки.

Народу набился полный зал, пришли коллеги по творчеству, художники и скульпторы, друзья, приятели и совсем незнакомые люди. Всех их объединяла любовь к искусству, и это создавало праздничную атмосферу. Еще до начала презентации началось активное обсуждение выставленных произведений, авторы не успевали отвечать на вопросы.

Вел презентацию Яков Клейнерман. Первой слово было предоставлено бывшей одесситке Люсе Котляр, которая сказала, что начала создавать свои коллажи более десяти лет назад, когда она уже перешагнула 75-летнюю отметку. Увлечение этим видом творчества придало ей новые силы. Эта уже немолодая, прикованная к инвалидному креслу женщина, смотрит на жизнь с большим оптимизмом. Ее многоцветные, со множеством метко подмеченных деталей, объемные коллажи притягивают взгляд. Некоторые из них являются просто симпатичными, способными украсить интерьер любой комнаты произведениями, как, например, букет цветов в вазе, другие наполнены глубоким, иногда печальным и даже трагическим смыслом. Это объясняется тем, что большое место в ее творчестве занимает образ старого еврейского местечка.

В этом отношении выделяется ее многоплановый, трехмерный коллаж «Тевье-молочник», созданный по мотивам известной повести Шолом-Алейхема.

Творчество Л. Котляр было замечено. В прошлом году, когда ей исполнилось 85 лет, о ней Б.Тенцером был сделан телеочерк, показанный по русскоязычному каналу RTN.

В адрес этой обаятельной женщины прозвучало очень много добрых слов, она буквально была завалена цветами.

Забегая вперед скажу, что Люся является еще настоящим мастером кулинарного искусства. В глубине зала гостей ожидал столик для фуршета. Так вот там в числе прочего были замечательные, приготовленные ею, кондитерские изделия, во главе которых красовался ее вкуснейший яблочный пирог.

После Л. Котляр выступил фотограф и журналист А.Ясеник. Он недавно вернулся из поездки в Лондон и привез оттуда много фотографий, некоторые из которых и выставил на обозрение.

Последним взял слово сам ведущий. О себе он говорил скромно и мало, больше о художнице Разиной, живущей в Израиле. Яков Клейнерман уже более тридцати лет занимается «лесной скульптурой», создавая свои произведения из корней, сухих веток, сучков, свили и других предметов, найденных в лесу. Слишком далеко обычно ездить не приходится. Его дочь и внучка живут на Стейтен Айленде, где Яков любит бродить по паркам и побережью, разыскивая интересные природные вещи. Он не ограничивается изделиями их дериватов дерева (прошу прощения за невольный каламбур), но использует кости и черепа мелких животных, панцыри черепах и многое другое.

Я поначалу не обратил внимания на его поделки из костей, просто их не заметил в массе произведений, представленных им на выставке. Он сам обратил на них мое внимание. Мне показалось, что некоторые из них имеют какой-то сакральный смысл. На меня они произвели необычное впечатление. Внутренне я даже поежился, увидев череп неизвестного зверька, окруженный двумя половинками нижней челюсти какого-то маленького травоядного животного. Может олененка, погибшего в детстве.

Особо хотелось бы подчернуть изящество и необычность деревянных скульптур Якова. Удивляет острый взгляд художника, способного разглядеть в причудливо изогнутом корне или сухой ветке скрытый образ сказочного, фантастического героя или необыкновенного животного. Таковы, например, его «Шаманы» или некоторые многофигурные композиции без названия. Иногда Яков выступает также в роли умелого резчика по дереву.

Мастер представил много интересных работ, среди которых больше всего мне понравились деревянные подсвечники и канделябры, а также чаши из скорлупы кокосовых орехов.

Вобщем все участники выставки умеют смотреть в корень изображаемого в прямом и переносном смысле.

Выставка будет открыта до 23 декабря текущего года.

Юбилейное заседание Клуба открыла его создательница журналистка Мария Штейн, которая до сих пор публикует свои материалы в различных русскоязычных изданиях Нью-Йорка. Она напомнила присутствующим, слова из стихотворения Николая Заболоцкого «Не позволяй душе лениться», взятые в качестве лозунга клуба:

Не позволяй душе лениться!
Чтоб в ступе воду не толочь,
Душа обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!

И люди здесь действительно не стареют душой, живут интересной, насыщенной различными культурными мероприятиями жизнью. Первое заседание Клуба состоялось в октябре 2006 года. За прошедшие пять лет его гостями были многие очень интересные люди, в числе которых мы можем встретить известного писателя Анатолия Алексина, лауреата литературной премии «Золотой Остап» Анну Левину, израильского писателя Александра Казарновского, гроссмейстера, чемпиона СССР по шахматам 1977 года Бориса Гулько, заслуженного артиста России Эрнста Зорина и многих других.

Заседания Клуба обычно начинаются с викторины, к которой Мария всегда подыскивает интересные вопросы. Шестидесятое заседание не было исключением. В эти дни, когда в Швеции шли награждения лауреатов нынешнего года, Мария спросила, в частности, своих соседей и гостей, которые тоже имеют право участвовать в викторине, о единственном человеке, дважды удостоенном Нобелевской премии, в также о семье, в которой было 3 Нобелевских лауреата. В качестве призов для выигравших традиционно служили книги.

После этого слово было предоставлено гостю КИВ одесситу, ныне живущему в Нью-Йорке, Михаилу Блехману. Человек он достаточно разносторонний: пишет басни и короткие юмористические стихи, прекрасно играет на кларнете и, кроме того, увлекается так называемой лесной скульптурой.

Михаил прочитал несколько злободневных басен и не меньше дюжины остроумных четверостиший, а потом много и хорошо играл на кларнете, причем особо теплую реакцию зала встретили исполненные им еврейские мелодии. В заключение Михаил продемонстрировал свои скульптурные произведения, созданные им из корней, сучков и наростов на деревьях. Перед участникаи встречи предстали сказочные герои и диковинные животные. На создание некоторых поделок у Михаила ушли годы. Так, например, найденная однажды «голова верблюда» ждала свое туловище больше двух лет.
Юбилейная шестидесятая встреча прошла интересно и весело. Отпущенное на ее проведение время пролетело для ее участников совершенно незаметно.

В начале нынешнего года я на своем блоге поместил небольшой очерк, в котором написал о своем дяде Яше, мамином брате, музыканте-трубаче. Через пару месяцев после этого я неожиданно получил комментарий к этому очерку от совершенно незнакомого мне тогда Валерия Кагана, который написал мне, что хорошо знал Якова Шниттера, трубача эстрадного оркестра кинотеатра «Металлист», «куда я бегал ещё пацаном по нескольку раз на один и тот же фильм, чтобы послушать джаз».

Позже, в 1954 году, когда Валерий учился в Новосибирском электротехническом инситуте (НЭТИ), он поначалу играл в студенческом духовом оркестре, которым руководил мой дядя.

Вобщем завязалась переписка, нашлись общие знакомые и друзья, тем более, что и Валерий, и я играли в эстрадных оркестрах своих институтов (я – медицинского) примерно в одно и то же время, пошли воспоминания. И тут выяснилось, что Валерий по просьбе своих однокурсников Олега Яковлева и Владимира Лукьянова, работающих над историей НЭТИ, написал свои воспоминания об истории создания джаза электротехнического института, его первом составе и репертуаре. Заодно он прислал мне фотографию оркестра кинотеатра «Металлист» пятидесятых годов, полученную им от В. Лукьянова. В числе музыкантов я обнаружил и своего дядю. Этого снимка я никогда раньше не видел.

Я попросил у Валерия электронный адрес В.Лукьянова в надежде получить от него еще какие-нибудь снимки тех времен.

Оказалось, что и Владимир в самом начале своего студенчества учился играть на трубе под руководством моего дяди в духовом оркестре института. Однако, как он написал мне, после первых же тренировок дома ему пригрозили изгнанием на улицу и эту затею пришлось бросить. Тем не менее, Владимир помог мне найти еще несколько неизвестных фотографий моего дяди. Особенно ценными для меня оказались те, на которых были запечатлены музыканты оркестра кинотеатра «Металлист» во время их поездок на подработки в летний сезон на курорт «Озеро Карачи», расположенный в Новосибирской области. Дело в том, что еще мальчишкой я с мамой и сестрой ездил на этот курорт вместе с дядей. Он там работал, а мы жили в бараке, выделенном для музыкантов.

Получив эти фотографии, я поместил на свой блог еще один очерк, в котором вспоминал эту поездку 1952-го года, где упомянул солистку оркестра статную и видную женщину Ксению Рожевскую, которая приехала на курорт с двумя своими дочерьми, одна из которых Ляля мне очень нравилась, но я так и не решился ей в этом признаться.

Вскоре на этот очерк мне пришел отклик из Москвы от Юлии, внучки тети Ксени, как я когда-то называл К.Рожевскую, и тут же попросил прислать мне любые фотографии оркестра, в котором пела ее бабушка. Однако у Юлии фотографий того времени не оказалось, но она дала мне телефон своей тети Ларисы (той самой Ляли), живущей ныне в Ярославле, у которой они могли быть. К сожалению, в Ярославль я не дозвонился и дело заглохло.

Но вот недавно я получил от Владимира очень интересную статью под названием «Начало», в которой рассказывалось о первых шагах джаза в НЭТИ. Тогда же он, заглянув на мой блог, узнал, что на меня вышла внучка К.Рожевской. Вобщем, я сообщил ему ярославский номер телефона Ларисы. И он до нее дозвонился! Из Новосибирска это было сделать легче, чем из Нью-Йорка.

А совсем недавно я получил от него четыре старые фотографии из семейного альбома солистки оркестра кинотеатра «Маталлист» Ксении Рожевской, которые ему переслали из Ярославля.
И опять, глядя на пожелтевшие снимки, я смог вернуться в годы своего детства и юности, снова увидел своего дядю, которого уже давно нет в живых, впрочем, как и всех остальных музыкантов, запечатленных на тех фотографиях.

Расскажу только о двух снимках. Первый сделан во время концерта в фойе кинотеатра «Металлист» в 1956 году. Солирует Ксения Рожевская. Слева от нее сидит руководитель оркестра саксофонист и кларнетист Е. Петров. Я его неплохо помню, особенно потому, что он при ходьбе заметно хромал. У него вместо одной ноги, которую он потерял на фронте, был протез. Справа от певицы сидит Михаил Плотников с аккордеоном. Дядю Мишу я помню прекрасно, он дал мне несколько уроков игры на этом инструменте, а также был руководителем эстрадного оркестра Новосибирского мединститута, в котором я играл в свои студенческие годы.

Описывая столь подробно музыкантов, простых в общем-то людей, известность которых существовала только в 50-60-е годы среди жителей Новосибирска, но дорогих мне потому что многих из них я знал, хочу обратить внимание на одно очень немаловажное обстоятельство.

Я уже давно обнаружил, что часто самым интересным для посторонних людей на старой фотографии оказываются не те персонажи, ради которых эту фотографию когда-то сделали, а фон, ее задний план с характерными деталями, случайно попавшими в кадр. Хотя и люди на снимке могут оказаться очень любопытными, если попытаться увидеть в них нечто, казавшееся во время съемки второстепенным, не заслуживающим внимания, обыденным и заурядным. Короче, взглянуть на снимок через призму времени.

Так вот, на заднем плане над эстрадой, на которой выступают музыканты, висит лозунг «Вперед к победе коммунизма», а справа – другой: «Кино в руках Советской власти представляет огромную, неоценимую силу. И.В.Сталин» с ликом вождя в кружочке наверху. Это ли не приметы времени!

Однако наиболее сильное впечатление на меня произвела фотография, на которой заснят момент выступления оркестра в каком-то целинном совхозе, расположенном в Карасукском районе Новосибирской области. Выступление состоялось в первой половине пятидесятых годов прошлого века. Тогда в обязательном порядке музыканты и другие работники искусства должны были нести культуру в массы вот таким образом. Телевидения не было, и увидеть музыкантов вживую в отдаленном совхозе можно было только в результате их вынужденных «гастрольных» поездок.

Потрясяюще выглядит антураж, в котором выступают оркестранты. Глухие сараи, рубленые из тонких бревен и крытые дерном, на котором бурно закудрявились степные колючки и перекати-поле, выломанные двери, какой-то полуразрушенный агрегат в виде щербатой деревяной коробки – вот характеристика жизни на селе в Советском Союзе начала пятидесятых годов прошлого века.
Все зрители и слушатели стоят. Только нескольким счастливчикам удалось усесться на какое-то непонятное сооружение. Обращает на себя внимание одежда работников совхоза – женщины в платках и телогрейках, мужчины в кепках и полуспортивных куртках. Серая масса. Фотография эта черно-белая, но я уверен, что если ее расцветить, она все равно осталась бы такой же серо-черной. Серая земля, серые, сухие степные колючки вокруг, серые срубы амбаров и такого же цвета одежда всех слушателей концерта и его исполнителей. Впрочем, как и сама их жизнь.

Музыканты лишь немногим отличаются от своих слушателей. В концертный наряд мужчин входили не телогрейки и куртки, но пиджаки, а женщины - солистка и виолончелистка предстали перед зрителями в пальто. В Сибири и летом бывало прохладно, а тем более осенью, когда и выступал оркестр, о чем можно судить по некоторым деталям пейзажа.

Состав эстрадного оркестра выглядит довольно странно, особенно нелепой кажется в этом амбарном углу совхоза виолончелистка. Но что ей было делать, если вакансий в симфоническом оркестре не было? Как-то же надо было добывать хлеб свой насущный. Вот и работали люди там, куда могли пристроиться.

Этот снимок просто потряс меня еще и тем, что сам я летом 1957 года после окончания первого курса Новосибирского медицинского института побывал в экспедиции именно в Карасукском районе, расположенном на юго-западе Новосибирской области на границе с Казахстаном в Кулундинской степи, где и было заснято выступление оркестра. Я писал об этом раньше, но при виде этой фотографии воспоминания нахлынули на меня вновь. Одно могу заметить, что за прошедшие несколько лет ничего там не изменилось. Я вспомнил убогие глинобитные дома в селах, где на улицах не росло ни одного деревца, пыльные или утопавшие в грязи грунтовые дороги, комаров и мух.

Это сейчас, глядя из нашего времени на пятьдесят с лишним лет назад удивляешься убожеству той жизни. Тогда же это казалось обычным, даже нормальным, потому что все так жили: в нищете и одинаковом бесправии. Просто у горожан жизнь была чуть поярче и разнообразней, но все равно была она унылой, скудной и серой. Для меня эти старые, блеклые, выцветшие от времени фотографии – яркие, документальные свидетельства ушедшей навсегда жизни, представлявшейся в то время такой, какой и положено ей быть.
В заключение хочу поблагодарить мою двоюродную сестру Тамару Кузнецову и, конечно, теперь уже, хотя и заочно, но знакомых мне людей Валерия Кагана, Юлию Красильникову, Ларису Будникову и особенно Владимира Лукьянова, благодаря доброму участию которых мне удалось стать совладельцем дорогих для меня фотографий.

Интерес к частной жизни является главным литературным трендом последних лет. Рассказы неизвестных людей о неизвестных людях - это лучшая литература, считает Борис Акунин, говоря о своей недавно вышедшей книге «Фото как хокку».

Новая моя книга «В саду воспоминаний» полностью совпадает с возникшей в наши дни литературной тенденцией. Частная биография вызывает сегодня большой читательский интерес потому, что способна отразить быт, уклад жизни и важнейшие события уходящей эпохи на примере простого человека.

По мере взросления люди все чаще начинают вспоминать о прожитом. Недаром немецкий писатель Ж.-П.Рихтер сказал, что «Воспоминания – это единственный рай, из которого нас не могут изгнать». Но что я могу вспомнить? Очень точно ко мне подходит высказывание О.Э.Мандельштама, которое я нашел в его книге «Шум времени»: «Там, где у счастливых поколений говорит эпос гекзаметрами и хроникой, там у меня стоит знак зиянья, и между мной и веком провал, ров, наполненный шумящим временем, место отведенное для семьи и домашнего архива».

Вот я и решил покопаться в домашнем архиве своей памяти. Ну, не смогу я ничего рассказать про знаменитостей, я с ними не встречался, но может будет интересно кому-то узнать о жизни простого человека, его семье тружеников, вырастивших в тяжелые послевоенные годы двоих детей и давших им высшее образование?

Мои заметки являются воспоминаниями человека того поколения, на долю которого не выпало войны. Мой отец почти пять лет провел на фронтах Второй мировой, а моих ровесников это лихо миновало. Были какие-то локальные конфликты, в которых Советский Союз негласно участвовал, но туда посылали людей, которые сами для себя выбрали профессию военных, решили посвятить себя ратному делу. Это совсем другое. А если вспомнить об Афганистане, то это случилось уже тогда, когда меня сняли с военного учета.

Я представитель того «счастливого» поколения, которому пришлось пережить военное детство, послевоенную разруху и нищету, дело врачей, антисемитские нападки и эмиграцию. Это тоже немало. Как говорится, еду уже с ярмарки. За довольно долгую дорогу туда успел что-то увидеть, кое-что узнать, и это тоже может быть интересно людям.

Только все никак не получалось взяться за систематическое писание. Хотя были уже кое-какие наброски, правда, в беспорядке, короткими отрывками, что вспомнилось. Но как сказал Гораций: Dimidium facti, qui coepit, facit - кто начал, половину сделал. Это, конечно, правильно. Лиха беда начало. Каждый день хоть несколько строчек, и в итоге может кое-что накопиться, сохраниться и остаться хотя бы на память детям, а может и внукам, если они будут уметь читать не только по-английски, но и по-русски.

В итоге я собрал в книгу не только семейные истории, но и короткие рассказы, миниатюры, житейские наблюдения и некоторые выписки из дневников, которые я веду уже на протяжении почти сорока лет. И все это имеет прямое отношение ко мне и моей семье, друзьям, соседям и всем моим современникам, а также к эпохе, в которую мы все жили и живем.

Отправившись в Манхэттен, я обнаружил, что эта гостиница существует по сей день. Старое, кирпичное, ничем не примечательное двенадцатиэтажное здание сохранило свой прежний адрес: 230 East 51 street. В очень скромном, тесном вестибюльчике, где регистрируют постояльцев, томился от безделья администратор. Про писателя Джона О’Хара он ничего не слышал.

Никакой мемориальной таблички к входа в Pickwick Arms Hotel нет. Это не то, что расположенный по соседству отель «Chelsea», как гирляндами увешанный табличками с именами известных деятелей культуры, проживавших в разное время в его апартаментах.

Наверное в Pickwick Arms Hotel плохой управляющий, потому что мемориальную табличку стоило бы прикрепить, хотя бы в целях саморекламы. Я думаю, это могло бы польстить самолюбию хотя бы некоторых его потенциальных постояльцев. Ведь наверняка, если не все, то некоторые из них могли оказаться поклонниками этого писателя.

Себя я к их числу отнести не могу, но когда-то давно читал некоторые вещи О’Хары, в том числе и роман «Свидание в Самарре», хотя и основательно подзабыл, о чем там повествуется. В памяти сохранилось только название городишки Гиббсвилль, да пара имен.

Посещение отеля пробудило во мне желание перечитать этот роман. Но ехать в Центральную Бруклинскую библиотеку, чтобы разыскать его там, мне не хотелось, да и уверенности не было, что я там его найду. Вместо поездки в библиотеку я отправился в путешествие по всемирной сети. И нашел роман «Свидание в Самарре», опубликованный по-русски! Великая все-таки вещь – Интернет. Так я впервые в жизни прочитал целый роман c дисплея своего компьютера. Читать было не очень удобно, мне все же больше нравится держать в руках бумажную книгу, поэтому и киндл я пока еще себе не купил.

Роману предпослан очень интересный эпиграф из Сомерсета Моэма. Это замечательная притча, и, думаю, стоит привести ее здесь целиком, хотя может она и чуть длинновата. «Смерть рассказывает: Жил в Багдаде купец. Послал он слугу на базар за товаром, но тот прибежал назад, бледный и дрожащий и сказал: «Господин, на базаре в толпе меня толкнула какая-то старуха; я оглянулся и увидел, что это была сама смерть. Она посмотрела на меня и погрозила мне. Господин, дай мне коня, я уеду из этого города, скроюсь от своей судьбы. Поеду в Самарру, там смерть не найдет меня».

Дал купец слуге коня, сел слуга на коня, вонзил шпоры ему в бока, и помчался конь со всех ног. А купец пошел на базар, увидел меня в толпе, подошел и спросил: «Почему ты погрозила моему слуге, когда увидала его нынче утром?» - «Я не грозила ему, - ответила я. - У меня лишь вырвался жест удивления. Я не ожидала увидеть его в Багдаде, потому что сегодня вечером у нас с ним свидание в Самарре».

На протяжении всего романа только в этом эпиграфе говорится о свидании в Самарре – столице древнего халифата Аббасидов. Далее во всем повествовании нет ни единого упоминания об этом городе, но мысль о том, что от судьбы не уйдешь, остается в подсознании все время, пока читаешь роман. Чувствуется склонность автора верить в фатализм.

Повторное чтение романа поначалу показалось мне не очень захватывающим, но потом я увлекся, стало интересно следить за жизнью обитателей маленького пенсильванского городишки Гиббсвилла в 30-х годах прошлого века.
Так совпало, что на чтение романа наслоились два события, которые достаточно широко освещались в прессе и на телевидении: 70 лет c начала расстрелов евреев в Бабьем Яре и присуждение Нобелевских премий, среди лауреатов которой, как почти и всегда прежде, оказались евреи: медики Ральф Штайнман и Брюс Бетлер, физики Сол Перлмуттер и Адам Райес, и химик израильтянин Даниэль Шехтман.

Вот такие два события: одно про ненависть, а другое про уважение и признание. И тут я обратил внимание на то, как описывает О’Хара отношение к евреям в зачуханном Гиббсвилле. Хочу привести всего лишь три цитаты, сопроводив их своими замечаниями.

Вот, например, глава, где речь идет о девицах – «клушах», как их называет сам автор, которые из-за своей внешней и внутренней серости не пользовались успехом у мужчин, но стремились выйти замуж, чтобы занять какое-то место в гибсвиллском обществе. «Но для этого нужен был брак, а не просто помолвка, и мужчина мог быть мерзавец из мерзавцев, глупым, дурно одетым, каким угодно, только не евреем. Да ни одна из гиббсвиллских девиц, принадлежавших к загородному клубу и Лантененго-стрит, и не могла бы выйти за еврея. Она бы не осмелилась».

В то же время походя он упоминает об одной такой «клуше» по имени Констанс, которая поступила учиться в колледж Смита. «Совсем простушка, она поступила в Смит и рискнула соперничать со способными еврейками за честь вступить в сообщество лучших студентов».

В дремучем Гиббсвилле было несколько врачей и в их числе каким-то образом оказался еврей Московиц. И вот местный доктор Инглиш, называя про себя Московица «шарлатаном-еврейчиком», не сомневался, что тот ищет любую возможность его унизить, о которой Московиц мечтал с тех пор, «как доктор Инглиш, устраивая обед в честь окружного общества медиков, не пригласил Московица. Доктор Инглиш полагал, что для этого была весьма веская причина: обед состоялся в загородном клубе, куда евреев не пускали, а он вовсе не имел намерения нарушать правила клуба».

С одной стороны презрение, отторжение и скрытая зависть, а с другой невозможность непризнания, хотя бы вскользь, способностей, достижений и заслуг.

Поневоле я подумал о том, изменилось ли что-нибудь в наши дни. Не исключено ведь, что в американской глубинке и по сей день существуют подобные настроения. Ну, в общем, старый вопрос об антисемитизме. И так как я сам ничего не знаю об этом, мне пришлось обратиться к Джефу Кацу - своему знакомому молодому выпускнику Корнеллского университета и американцу в третьем поколении, отец которого живет в маленьком городке штата Огайо. Я попросил Джефа спросить своего отца, что он знает об отношении жителей городка к евреям. И вот что ответил Кац старший. В глубинке, куда он затесался неведомым мне образом, и не видели евреев, мнение о них складывается из слухов, домыслов и телевидения. Но если вдруг там и оказывается еврей, то в подавляющем большинстве случаев это обязательно состоятельный человек - или врач, или адвокат. А богатых и успешных, как известно, не очень-то любят и особо не жалуют. Отсюда и отношение – смешанное и чаще всего сдержанное.

Совсем другое дело в больших городах. Там можно встретить людей вроде патологического антисемита Мэла Гибсона, папаша которого публично отрицал Холокост. Легко представить, какие речи он произносил у себя дома за обеденным столом. Вот яблоко и упало недалеко от яблони. И когда это «яблочко» заявило, что евреи были причиной всех войн в истории, ему пришлось публично извиняться, и даже заявить, что это случилось в состоянии «временной потери рассудка». Думаю, Гибсон сделал это единственно из-за боязни лишиться работы в Голливуде. Говорят же, что черного кобеля не отмоешь добела.

У меня есть пример и посвежее. Главный дизайнер Дома моды Christian Dior Джон Гальяно 1-го марта нынешнего года был уволен со своего поста, поводом для чего стали его антисемитские высказывания в состоянии алкогольного опьянения в одном из баров французской столицы накануне недели моды в Париже. Как говорится, что у пьяного на языке, то у трезвого в голове. Позднее, в сентябре того же года, французский трибунал признал Гальяно виновным в антисемитском поведении, и за это правонарушение приговорил его к штрафу в сумме 6 тысяч евро с испытательным сроком.

Я понимаю, конечно, что ничего нового не открыл. Мир не меняется. И хотя в Америке и Европе, как известно, есть все, хорошо уже то, что такие типы, как Гибсон и Гальяно вынуждены прилюдно каяться.

Сразу могу отметить, что название выставки было выбрано очень удачно. Действительно, работы ее участников разительно отличались друг от друга, но только техникой исполнения и художественными приемами. Мастерство же авторов произведений вызывает чувство восхищения.

Интерес к выставке был ажиотажный. К началу презентации довольно вместительный зал галереи был полон. Тем, кому не хватило места, стояли в проходах.

Каждый из авторов коротко рассказал о себе и своих работах, поэтому официальная часть презентации закончилась быстро.

Разговор с авторами продолжился уже около их произведений. Фреда Ворошиловская представила заключенные в рамы абстрактные работы из кожи. Они очень походили на живописные картины, но вместо красок Фреда использует лоскуты из тонкого, мягкого цветного сафьяна. Причем иногда она включет в свои композиции полудрагоценные камни. В результате ей удается создавать совершенно оргинальные, ни на что непохожие, произведения, от которых трудно оторвать глаз. - Разноцветную кожу я покупаю в магазине, - предупредив мой вопрос, сказала Фреда, - в Америке все можно найти. Полосками из кожи она украшает и бутылки. Тоже получается красиво.

Алла Баксанская создает свои картины из разнообразных ракушек и их частей. Она охотно поделилась секретами своей творческой «кухни».

Сначала она наносит контуры своего будущего произведения на картон или деревянную основу простым карандашом, а потом выкладывает рисунок, как мозаику, но не из кусочков смальты, а из по разному окрашенных морских раковин или их частей. В итоге получается уникальное трехмерное, объемное произведение искусства. Алла удостоилась нескольких престижных наград на выстаках работ из морских ракушек во Флориде и Пенсильвании.
Область творческих интересов Леонида Гринберга довольно своеобразна – это витражи. Такая его художественная специализация по всей вероятности связана с тем, что он до эмиграции жил в Латвии, где есть много католических и протестантских храмов, украшенных витражами. Наверняка они его впечатлили.

Будучи по образованию инженером-механиком, Леонид окончил также Латвийскую Академию декоративно-прикладного искусства. Так что он является профессионалом в своем деле. И это хорошо чувствуется в его работах.

На выставку Леонид представил два витража «Подсолнухи Юлии» и «Сирень». Выполнены они в разной технике. Например, для своих «Подсолнухов» он сначала изготовил «скелет» из спаянных друг с другом свинцовых полос, а затем промежутки между ними заполнил специально вырезанными цветными кусочками витражного стекла. Готовое стекло он приобретает в специализированном магазине. Оба витража, созданные Леонидом, с подсветкой выглядят очень яркими и праздничными. Помимо витражей художник является дизайнером ювелирных украшений.

Инна Будовская выставила очень симпатичные живописные работы и несколько цветных фотографий.
Выставка оправдала ожидания зрителей. Она продлится до 6-го ноября.

Причина же появления такой надписи оказалась достаточно интересной. Все знают, что в начале прошлого века в Америке был введен «сухой закон». Он вступил в силу в середине 1919 года, когда в США была полностью запрещена продажа алкогольных напитков. Вместо ожидаемого положительного результата эта мера сильно подорвала национальную экономику и способствовала росту организованной преступности. Именно на контрабанде и подпольной, естественно, не облагавшейся налогами, торговле спиртным обогатился со своей шайкой такой гангстер, как Аль Капоне. А бандитов масштабом помельче расплодилось великое множество. Ведь во все времена хватало любителей заглянуть в бутылку.

Поняв вред «сухого закона», Когресс принял Двадцать первую поправку к Конституции США, разрешавшую снова торговать спиртным на территории страны.

При этом правительство, не желая терять ни цента от налоговых сборов за продажу алкоголя, через Департамент Государственных Сборов предписало выдавливать в обязательном порядке на бутылках для виски надпись, о которой мы ведем речь, с тем, чтобы продавцы этого напитка не могли уклониться от уплаты налогов, наполнив бутылку снова. Помимо этого, все производители подобной стеклянной тары должны были иметь разрешение на ее производство и не могли продавать свою продукцию никому кроме производителей виски и оптовых торговцев этим напитком. Причем номер разрешения и символ покупателя необходимо было выдавливать на дне бутылки.

Правилами также предписывалось уничтожать всю единожды опорожненную тару во избежание ее повторного использования, что позволяло бы нарушителям избегать соответствующих налоговых сборов.

Специальные федеральные агенты проверяли оптовых торговцев на наличие у них незаконных бутылок. В результате было уничтожено около девяноста миллионов таких ёмкостей из-под виски. И тем не менее, розничные торговцы, соблазненные тем, что нелегальное спиртное можно было купить за полцены, всеми правдами и неправдами сохраняли пустые бутылки, чтобы затем, уже наполненными, сбывать их в барах и ресторанах, несмотря на угрозу большого штрафа и заключения в тюрьму сроком до двух лет.

Требование метить бутылки подобным образом было отменено в 1964 году, хотя возможно они выпускались и позже из-за неповоротливости производителей стеклянной тары.

Вторая бутылка, а вернее бутылочка, о которой я хочу рассказать, была приобретена мною по дешевке лет десять назад на флимаркете.

Этот бутылёк из зеленого стекла высотой 12,5 см и диаметром в основании 4 см, заинтересовал меня тем, что в верхней его части вокруг оплечья шла рельефная надпись: «Dr JGB Siegert & sons». На донышке бутылочки было выдавлено слово «bitter», то есть горечь.

Кто такой этот доктор Зигерт, чье лекарство продавалось в именных фирменных флакончиках, я выяснил давно. Сейчас, наверное, есть повод об этом рассказать.

Для начала нам придется отсчитать почти двести лет назад. В далеком 1820 году молодой врач Johann Gottlieb Benjamin Siegert покинул родную Германию и отправился в Новый Свет, где присоединился к армии Симона Боливара, сражавшегося за свободу южно-американских колоний от испанского владычества. Боливар назначил вновь прибывшего доктора главным хирургом военного госпиталя, который располагался в венесуэльском городе Ангостура.

Там доктор Зигерт нагляделся многого, но особенно его поразило то, что солдаты армии Боливара часто гибли не только на полях сражений, но и на больничных койках от тропической лихорадки и тяжелых расстройств желудочно-кишечного тракта.

Пытаясь облегчить страдания больных, он начал поиск лекарства, которое можно было бы изготовить на основе местных трав и других растений. Через четыре года упорной работы ему удалось найти уникальную комбинацию из лекарственных растений, которую он назвал «Amargo Aromatico», но есть ароматическая горечь. В те времена горечи, являвшиеся лекарственными средствами растительного происхождения и соответствующего вкуса, широко применялись в медицине.

Найденная доктором Зигертом смесь заметно улучшала состояние больных и вскоре стала очень популярной. В 1830 году он начал ее широкое производство, разместив свою фабрику в городе Ангостура на реке Ориноко. Оттуда препарат под торговой маркой «Angostura aromatic bitters» распространился по всему миру. Этому способствовала предпринимательская деятельность его сыновей, продолживших дело отца.

Сейчас горечи в американской медицине практически не применются. Об этом я узнал, поговорив с профессиональным фармацевтом - другом своего сына. Однако, еще в середине пятидесятых годов прошлого века когда я, будучи студентом мединститута, изучал фармакологию, нам рассказывали про горечи, в частности, про настойки из полыни или корней одуванчика, которые применялись тогда для повышения аппетита и улучшения пищеварения.

Несмотря на отказ от широкого применения горечей в медицине, компания, основанная Йоханом Зигертом продолжает существовать. Она производит ром, а также горечи, широко используемые в карибской кухне. Кроме того, «Ангостурские горечи» являются важнейшими ингредиентами некоторых коктейлей, например, таких как бывший очень популярным в Великобритнаии середины позапрошлого века «Розовый джин» или нашинский «Манхэттен», появившийся приблизительно в то же время и доживший до наших дней.

Возвращаясь к своей бутылочке, хочу заметить, что она достаточно старая, хотя точно времени ее производста я не знаю. На ebay такой бутылёк вместе с пересылкой стоит 15-20 долларов. К сказанному можно добавить, что на емкостях для горечи, изготовленной в Венесуэле, выдавливалась надпись по-испански: «Dr JGB Siegert & Hijos». На моей же этот текст выдавлен по-английски, и это значит, что она была сделана в нашей стране для одного из филиалов компании.

Вобщем даже старая, казалось бы, никчемная бутылка может поведать много интересного, если внимательно к ней приглядеться.

Заседание открыл сопредседатель Художественного совета Гильдии Исаак Вайншельбойм. Во вступительном слове от отметил растущее от выставки к выставке мастерство участников, которые в подавляющем большинстве случаев являются не профессионалами, а любителями. Получив возможность раскрыть свои таланты и творческие возможности в Америке, самодеятельные художники в полной мере овладели искусством правильно выстраивать композицию своих произведений, что является непростой задачей. Ибо очень нелегко сделать так, чтобы несколько объектов, изображенных на картине, казались единым, естественным целым, дополняли друг друга. А если такую картину еще и насытить воздухом, что требует большого мастерства, то она становится подлинным произведением искусства.

Именно такие мастерски выполненные работы, на мой взгляд, и представили на суд зрителей И. Будовская, А.Оранская, Э.Разин и И.Шпектор. Несколько особняком стоят ювелирные издения Р. Слободов, о которых надо будет сказать особо.

Первой право выступить перед переполненным залом любителей живописи было предоставлено Инне Будовской.
Инна Будовская сначала рассказала о работах своих израильских коллег Эсфири Разин и Илоны Шпектор, которые тоже являются члеами Еврейской гильдии художников. В связи со сложностями, связанными с пересылкой работ, они были представлены всего пятью картинами: четыре принадлежали кисти Разин и одна – Шпектор. Все пять работ представляют собой прекрасно написанные пейзажи.

Эсфирь Разин является профессиональным художником, а ее талантливая ученица Илона Шпектор учится в Израиле на врача. Тем не менее она участвовала во многих выставках у себя дома и за рубежом, а несколько ее работ уже приобретено коллекционерами. Врочем, это относится ко всем участникам выставки. Многие их работы также находятся в частных коллекциях, что само по себе говорит о качестве их произведений.

Касаясь своих собственных работ, И.Будовская сказала о представленных ею зимних пейзажах, что они являются отражением ее воспоминаний о лыжных прогулках в прежней жизни. Интересной оказалась история создания одной из ее наиболее ярких и запоминающихся картин, на которой изображена танцовщица в пышной развивающейся юбке. Это была самая сложная для Инны деталь задуманной картины, поэтому она сначала написала юбку, а к ней пририсовала все остальное. И получилось просто здорово: красиво и динамично. Помимо прочего Инна Будовская увлекается рисованием на шелке, представив три интересные работы такого рода и рассказав заодно о некоторых особенностях и трудностях в работе с этим материалом.

После Инны слово взяла Ася Оранская – куратор выставки. Рассказывая о картине с сиренью, она вспомнила, как несколько лет назад на одном из фестивалей была поражена красотой огромного букета, составленного из этих цветов. Под впечатлением увиденного целый год писала только сирень, в результате, по ее словам, «осиренила» всех своих друзей.

Напомнив о недавней печальной круглой дате - десятилетии со дня страшного теракта в Нью-Йорке, А. Оранская сказала, что и память об убийстве шести миллионов евреев во время Второй Мировой войны ее никогда не оставляет. Тем более, что эта трагедия напрямую коснулась и ее семьи. Она рассказала, что родилась в Полтаве, где во время войны погибло много ее родственников, в том числе девятилетний родной брат, который к этому возрасту очень хорошо играл на скрипке. Ему предрекали большое будущее. Но он был убит вместе со взрослыми и другими детьми фашистами и их приспешниками.

В память о Холокосте художник написала несколько картин, побывав в местах, где располагались фашистские лагеря уничтожения, в частности, в Саласпилсе, находившемся в Латвии. С большой экспрессией и символизмом показаны страдания еврейского народа. На каждой из своих картин в разных местах она изображает глаз в качестве своей индивидуальной метки. Это Глаз Божий или Всевидящее око.

И еще об одной картине Аси Оранской я хочу сказать несколько слов. Центральное место в ней занимает гитара. Здесь мастерски использована форма верхней дэки этого инструмента, путем придания ей в определенной степени и фукции палитры. По-моему это очень удачное решение, призванное показать различия и в то же время близость разных видов искусств.

Наконец, хочу поделиться впечатлением от ювелирных изделий Раисы Слободов, которая, к сожалению, на презентации не присутствовала. На мой взгляд это совершенно уникальные произведения, выполненные с огромной выдумкой, фантазией и поистине филигранным мастерством.

Интересно, что на этой выставке были представлены работы одних только женщин. Какие же они у нас талантливые!

Обсуждение выставленных произведений проходило очень активно, было высказано много теплых слов в адрес авторов и их картин. Один из выступавших, издатель Марк Черняховский предложил выпустить альбом с произведениями членов Еврейской Гильдии художников. - Хочется унести что-нибудь с собой с выставки, чтобы иметь представление о каждом художнике, - заметил он. И в этом я полностью с ним согласен.
Выставка продлится до 9-го октября текущего года.

Первым перед собравшимися выступил Арнольд Халфин, который представил свои натюрморты, написанные акриловыми красками, а также акварельные художественные миниатюры. Художнику 82 года, но выглядит он крепким и здоровым мужчиной. Секрет своей молодости он раскрыл чуть позже, а вначале рассказал о том, что рисовал с детства, и это было его страстью. Когда он в годы войны жил в эвакуации в Новосибирске, то мальчишкой бегал в художественный магазин в центре города, где часами разглядывал выставленные там картины и с наслаждением вдыхал запах масляных красок. Но только в Америке он смог полностью посвятить себя любимому делу – здесь нашлось время и главное материалы для художественного творчества. Метод его таков. Сначала он создает натюрморт на своем столе, потом его фотографирует, а затем со снимка пишет картину. В итоге получаются совершенно замечательные, художественные произведения.

С молодых лет Арнольд много занимался спортом, уделяя особое внимание тяжелой атлетике, где он добился выдающихся результатов в своей весовой категории, попав в сборную страны. Своим самым главным достижением он считает тот день, когда смог поднять над головой штангу весом в 140 килограмм, при собственном весе 54 кг. Он и сейчас трижды в неделю посещает спортивный зал, не оставляя тренировок для поддержания хорошей физической формы.

Аркадий Димант - инженер по образованию Сейчас ему 78 лет. Он сказал, что использует фотоаппарат в качестве своеобразной записной книжки. Аркадий пишет картины маслом. Начал заниматься этим делом относительно недавно, когда жил в Израиле. Сюжеты его произведений разнообразны. Он привозит впечатления из своих путешествий, а затем соединяет удачные типажи и ландшафты, подсмотренные в разных местах и странах, в своих картинах. Такова, например, «Семья рыбака», составленная из незнакомых друг другу людей, но смотрящихся вместе очень органично. Его манера письма напоминает стиль Поля Гогена.

Наконец, Людмила Шамис – своеобразный мастер, создающая замечательные композиции из соломы. Людмила закончила институт легкой промышленности, и ее специальностью было швейное дело, но тяга к искусству никогда не покидала ее. Она рассказала скольких трудов стоило ей желание научиться работать с соломой. На Украине были мастера этого дела, но мало кто из них желал поделиться секретами своего искусства. Но терпение и труд все перетрут. Людмила была настойчивой и очень внимательной ученицей. В итоге тайны этого дела перестали для нее существовать. Приехала она в Америку с двумя ящиками отличной овсяной соломы, собственноручно собранной перед отъездом из Украины.

А на встрече, впрочем, как она делала это и раньше, поделилась секретами технологии изготовления композиций из столь нетрадиционного материала. Одна только обработка соломы требует большого времени и терпения. Ее приходится сначала отбеливать, потом выдерживать в духовке для получения необходимых оттенков, а затем резать каждую соломинку вдоль и разглаживать. Лишь после этого материал готов для работы, требующей огромного терпения, усидчивости и тщательности ювелира. Но в итоге у Людмилы, которая очень скоро отметит свое восьмидесятилетие, получаются замечательные, красивые, как бы светящиеся изнутри, своеобразные произведения искусства. Специально к этой выставке Людмила подготовила несколько новых работ, среди которых я бы выделил две: это большая композиция с вазами и фруктами, и несколько меньших размеров замечательная работа, в которой мастерски изображен бокал с вином и виноградной гроздью около него.

Художники, выступавшие перед полным залом гостей и поклонников, не продают свои произведения, они одаривают ими своих друзей. И это прекрасно.

Выставка будет открыта до 1-го октября текущего года.

Три скульптуры выставлены на всеобщее обозрение на берегах водоема Lullwater по сторонам от знаменитой «Лодочной станции», построенной в стиле Боз-ар в 1905 году и являющейся ныне городской достопримечательностью.

Место там очень красивое. И в этот пасторальный природный пейзаж как бы вколочены композиции из стволов дерьевьев и больших валунов, сооруженных Лоубом из ковкого алюминия.

Скульптор использует старинную технику получения на металле рельефных изображений, когда они как бы выдавливались из него с помощью молотка и чекана. Однако, наш современник несколько видоизменил старинные приемы. Он не ломает себе голову, выдумывая очередной образ для запечатления, а берет то, что лежит под руками. Его любимые объекты - это стволы деревьев и большие камни. Окутав выбранный отрезок ствола или понравившийся ему валун не слишком тонкой алюминиевой пластиной, по сути – толстой фольгой, он приступает к работе. С помощью деревянной колотушки Роберт заставляет металл плотно охватить ствол или камень. Но обколотить вручную приличных размеров объект замучаешься, поэтому он пользуется также и пневматическим молотком, с которым, естественно, работа идет более споро. При этом, понятное дело, необходимость в чекане полностью отпадает. В этом, наверное, и заключается инновация. Главное бить, бить и бить.

В результате долгого избиения, бездушный металл приобретает, даже в мелких деталях, форму и фактуру обколочиваемого объекта, становясь его точной копией, правда, конечно, только внешне. Потом сами стволы или камни извлекаются и остаются их пустотелые, тоже бездушные, соответствующие естественным размерам объектов поковки, похожие на содранную с них затверделую кожу или шкуру.

Самобытный Лоуб, конечно же, не бьет молотком по уже отесанным бревнам или каким-либо пиломатериалам. Ибо какую фактуру можно выявить, колотя по алюминиевой пластине, наложенной на обычный деревянный брус? Никакую, и это неинтересно. Другое дело, если это какая-нибудь коряга или изломанный водой и перепадами температур каменюка.

Я помню, как в стране нашего исхода одно время очень модной стала так называемая лесная скульптура. Любители бросились разыскивать причудливой формы сучья деревьев и кустарников, различные древесные наросты вроде кап и сувелей, а также корни и коряги.

Потом из подсушенных находок монтировали разнообразыне фигурки, полировали их, покрывали лаком, создавая таким способом оригинальные произведения. Различные чаши, кубки, фигурки зверей и даже кресла из сувели или свили и сейчас можно найти в некоторых художественных магазинах.

Лоуб подобные объекты обтягивает алюминиевой фольгой и переносит фактуру дерева или камня на металл.

Все три скульптуры, экспонируемые в парке, представляют собой различные сочетания стволов и камней. Первая попавшаяся мне на глаза композиция, называется «Природные Часы». Она вселила в меня определенный оптимизм. Ведь если допустить, что два бревна, расположенных под острым углом друг к другу, – это стрелки часов, то легко придти к утешительной мысли, что пока еще без двадцати пяти шесть, то есть до двенадцати время у нас еще имеется, хотя от самого циферблата остались только каменные обломки.

Следующая скульптура, названная «Античная Дженни», состоящая из двух бревен, расположенных в виде креста, насколько меня озадачила. Вероятно, Дженни была христианкой, и крест – это все, что от нее осталось.

Наконец, последняя скульптура «Невидимая Земля», стоит прямо в воде пруда. Земли под ней действительно не видно.

Мастер честен с нами. Он и не пытается нас обмануть. Его пустотелые рельефы наводят на мысли о пустоте бытия и увядании. Соединяя металлические листы и оставляя открытыми места их сочленений, швы и болты, Лоуб обнажает под красивой поверхностью своих скульптур их механическую сущность.

Пока я осматривал нагромождения алюминиевых стволов и камней, у меня возник вопрос: «А как обколотить, например, цветок? Или птицу?» Видимо этого пока еще не придумали, поэтому их нет в коллекции произведений Роберта Лоуба. Листики, правда, на веточках иногда попадаются. Но их можно сделать из алюминия вообще ничего не обколачивая.

После прогулки по берегам Lullwater, я пришел к однозначному выводу: пойти в Проспект Парк стоит! Там действительно очень красиво, зелено, приятно и легко дышится. Заодно можно посмотреть и скульптуры Роберта Лоуба, который живет и работает в Нью-Йорке, а его произведения приобретены и экспонировались в Музее Соломона Гугенхайма и Музее американского искусства Уитни в Нью-Йорке, Национальной Галерее в Вашингтоне и многих других музеях нашей страны.

Стейнун Тораринсдоттир представила двадцать шесть натуральной величины, обнаженных, бесполых, человекоподобных существ, расположив их на всем протяжении того отрезка Ист 47-й улицы, который соединяет между собой Первую и Вторую авеню в Манхэттене. Это уютное и зеленое место носит имя погибшего в авиакатасрофе в 1961 году Дага Хаммаршельда – бывшего Генерального секретаря Организации Объединенных Наций, и расположено всего в одном блоке от ее штаб-квартиры в Нью-Йорке.

Мастер из Исландии, живущая попеременно в Англии и Италии, создала 13 скульпутр из алюминия и столько же из чугуна специально для этого парка с учетом имеющихся там декоративных беседок и фонтанчиков, отлитых из чугуна.

Странноватые алюминиево-серебристые и рыже-красные, от покрывшей их ржавчины, чугунные фигуры стоят на центральной аллее и сидят на скамеечках парка. Будто изъятые из густой, расплавленной массы, они выглядят так, словно отделаны не до конца, их лица не несут выраженных индивидуальных черт, сами фигуры достаточно грубо отформованы, не отглажены до идеального состояния, несут на себе черты незавершенности и из-за этого выглядят, как некие абстрактные, обобщенные человеческие образы.

Сделанные из двух разных металлов, они повторяют друг друга, как однояйцевые близнецы. Андрогины как бы растворились среди прохожих и отдыхающих, которые их вроде бы даже и не замечают. Вобщем пришельцы смешались с толпой, несмотря на свой несколько экстравагантный, в стиле ню, вид, в общем-то не принятый на улицах нашего города. Может их определенная андрогинность заменила им одежду, позволив не привлекать излишнего внимания.

С ними, по-моему, случилось то, что происходит с обычными прохожими, которые несутся нам навстречу, когда мы в обычной городской суматохе мчимся на работу, в театр, музей или на шоппинг. Все заняты самими собою, и уже через секунду невозможно вспомнить хоть какие-нибудь приметы человека, только что промелькнувшего у нас перед глазами и скрывшегося за нашей спиной.

Металлические изваяния успели стать частью окружающей среды - ведь они оккупировали улицу с марта месяца нынешнего года. Может жители близлежащих домов и служащиее ООН с ними уже здороваются, проходя мимо, а иногда, сидя на скамеечке рядом с одним из этих «двадати шести бакинских комиссаров», панибратски к ним прислоняются.

Стейнун Тораринсдоттир родилась в Рейкьявике в 1955 году, обучалась в Англии и Италии и уже в течение двадцати лет ее работы широко выставляются практически по всему миру, включая многие европейские страны, Японию, США и Австралию.

Я считаю, что появление творений исланского скульптора на плазе Дага Хаммаршельда придало новый шарм этому месту нашего города. Поздороваться и пообщаться с «Похожими» можно будет до конца сентября этого года.